Глава X. Дискуссия в Англии в период после 1854 г.

Происхождение центральных банков Комментариев нет »

Глава X. Дискуссия в Англии в период после 1854 г.

Наше описание того, как менялись в Англии взгляды на преимущества и недостатки свободной банковской системы в сравнении с монополизированной системой эмиссионной деятельности, закончилось на работах Джеймса Вилсона, опубликованных в конце 40-х годов прошлого века. Начиная с 1844 г., а может быть и раньше, единственный вопрос практического плана в Англии формулировался следующим образом: следует ли накладывать ограничения на размер эмиссии в условиях централизованной банковской системы? Собственно же проблема выбора между свободной и привилегированной эмиссионной деятельностью обсуждалась крайне редко. Тем не менее, дискуссия, разгоревшаяся по этому вопросу среди специалистов континентальной Европы в области экономики и финансов, не могла остаться полностью незамеченной их английскими современниками.

Английская экономическая литература 50-х годов демонстрирует почти полное пренебрежение проблемой банковской свободы. Ссылки на эту проблему чрезвычайно редки, и едва ли можно назвать что-то еще, кроме пары посвященных ей работ. Одной из этих работ является книга профессора одного из ирландских университетов Р. Х. Миллса (R. H. Mills), чей курс лекций, посвященный банковской сфере, был опубликован отдельным изданием ["The Principles of Currency and Banking", 1857]. Миллс, в частности, говорил следующее: «безумные масштабы экспансии и контракции бумажных денег являются неизбежным следствием системы, имеющей до сих пор многочисленных сторонников и которая лишь недавно была взята под контроль, …системы, допускающей существование в стране большого числа эмиссионных банков» [там же, с. 70]. Чтобы обосновать это утверждение, Миллс дословно процитировал аргументацию Лонгфилда, и, похоже, что эта цитата по сей день осталась единственным упоминанием лонгфилдовских аргументов. [Найссер (Neisser) недавно использовал ту же аргументацию в своей статье "Notenbankfreiheit?" в журнале Weltwirtschaftliches Archiv за октябрь 1930 г.] И это несмотря на то, что его взгляды представляют собой, пожалуй, самый важный дискуссионный вопрос в теории данной проблемы.

Вторая из двух вышеупомянутых работ принадлежала перу Херберта Спенсера (Herbert Spenser). [Статья "Essays on State Tampering with Money and Banks" была впервые опубликована в журнале Westminster Review за 1858 г., а затем включена в третий том книги "Essays Scientific, Political and Speculative".] В ней он решительно отверг государственное вмешательство в сферу банковского бизнеса и поддержал идею жесткого применения законов о банкротстве к неплатежеспособным банкам. Спенсер считал, что это оказалось бы достаточным и эффективным средством контроля за сверхэмиссией.

Несколько событий, произошедших в 60-х годах, способствовали возобновлению дебатов. Расстройства денежной системы Соединенных Штатов, а также публикация в 1865 г. во Франции книги Купле «Денежное обращение» («La Circulation Monetaire») породили комментарии журнала Экономист (The Economist). Этот журнал, следовавший традициям Уилсона и редактировавшийся его зятем Уолтером Бэйджхотом (Walter Bagehot), как и раньше, частенько высказывался в пользу плюралистской банковской системы. Показания свидетелей перед Французской Банковской Комиссией и оказавшийся не слишком удачным первый опыт функционирования национальной банковской системы в Америке обеспечили питательную среду для регулярной публикаций заметок подобного типа в 1867 г.

Влияние Франции на дискуссию в Англии оказалось особенно сильным. Оксфордский профессор политической экономии Бонами Прайс (Bonamy Price) привлек внимание публики к разногласиям во взглядах ведущих участников дискуссии – Воловски и Шевалье. [См. Fraser's Magazine, 1868. "The Controversy on Free Banking betweeen M. Wolowski and M. Michael Chevalier". Анализ проблемы, сделанный самим Бонами Прайсом, не принес ничего особенно нового. См. его "Principles of Currency," 1869.] Вдобавок к этому, благодаря проведению Банковского Опроса, между английскими и французскими экономистами были установлены и прямые контакты. Бэйджхот был призван для личного свидетельствования перед Комиссией, а Хэнки, Ньюмарч, Паттерсон и Дж. С. Милль представили свои письменные меморандумы. Воловски посетил Лондон в 1866 г. и присутствовал на собрании Клуба Политической Экономии. На этом собрании Бэйджхот зачитал статью, призванную ответить на вопрос, «следует ли доверить заботу о соответствии золотых резервов банковским обязательствам какому-то одному банку, либо следует распределить эту ответственность между несколькими банками?» [См. "Political Economy Club, Centenary Volume", Vol. VI, c. 86]

Реакция в Англии на новость о том, что Банк Франции принял политику изменения учетной ставки в ответ на движение золотых резервов, была в целом положительной. «Экономист» провозгласил это событие долгожданным признанием принципов, которые журнал отстаивал на своих страницах в течение многих лет. Теория учетной ставки, в то время пока еще не вполне разработанная в части объяснения всех последствий применения этого инструмента и, в особенности, его воздействия на структуру цен и доходов страны, получила в Англии довольно широкое распространение. Произошло это под влиянием работ Мак-Леода ['Theory and Practice of Banking", 1865] и Гошена ["Foreign Exchanges", 1861], которым-таки удалось показать миру банковского бизнеса, что учетная ставка может быть использована в качестве средства воздействия на платежный баланс и золотые потоки.

Гошен подверг критике французскую школу низкой учетной ставки [в статье "Seven Per Cent", опубликованной в Edinburgh Review за январь 1865 г. и затем воспроизведенной в книге Гошена "Essays and Addresses on Economic Questions"]. Он настаивал на том, что высокая учетная ставка во Франции на протяжении нескольких предшествующих лет должна восприниматься отнюдь не как результат вмешательства в естественное развитие событий, на чем настаивали братья Перейр, а как результат свободной игры, что привело к росту спроса на свободный капитал и, следовательно, к росту цен на него.

Тем не менее, в Англии существовали и сторонники братьев Перейр. Наиболее известным среди них был журналист по имени Паттерсон, авторитет которого был столь высок, что ему даже было предложено представить свой меморандум на рассмотрение Французской Комиссии [см. "Evidence", т. V, p. 559]. Он распространил на ситуацию с Банком Англии мнение о том, что увеличение им учетной ставки обусловлено именно существованием монополии на эмиссионную деятельность и попытками монополиста максимизировать свою прибыль. Изменения учетной ставки представлялись Паттерсону безусловным злом, избегать которое следовало любыми средствами всегда и везде, за исключением случая свободной эмиссионной деятельности, когда эти изменения становились «естественными» ["The Economy of Capital", 1864]. Против монополии Банка Англии выступил и Гатри (Guthrie) ["Bank Monopoly, The Cause of Commercial Crises", 1864]. Зачастую противореча сам себе, он, тем не менее, привлек внимание публики к одному из важных аспектов функционирования свободной системы, при которой резервы были бы рассредоточены среди множества банков. Гатри считал, что в условиях свободы, когда каждый из банков должен иметь собственные золотые резервы, связь между банковскими запасами золота и эмиссией оказалась бы куда более тесной. В этой ситуации сверхэмиссия и порождаемый ею отток драгоценных металлов могли бы быть приостановлены еще до того момента, когда они стали бы представлять реальную угрозу. В случае проявления подобной тенденции Гатри предполагал следующее развитие событий. «Все банки, будучи одновременно дилерами на рынках золота и кредитов, и храня лишь то количество золота, которое необходимо для ведения собственною бизнеса, моментально почувствовали бы исчезновение золота из своих сейфов, и были бы вынуждены, независимо от объемов эмиссии и депозитов, в тот же момент урезать объемы кредитования, дабы те соответствовали количеству наличности, находящейся в распоряжении банков.» [Там же, с. 41] Это означало бы, что в условиях свободной системы банки были бы не в состоянии избежать жесткого следования правилам золотого стандарта и принципам обращения бумажных денег. Любопытно, однако, что общий смысл этих высказываний противоречил тезису самого же Гатри об ошибочности политики Банка Англии. Тезис этот сводился к тому, что вместо того, чтобы удерживать цену золота на фиксированном уровне, Банку Англии следовало бы позволить этой цене колебаться в соответствии с изменением спроса и предложения, как это происходит с ценой любого другого товара. По мнению Гатри, именно монополия Банка Англии служила главной причиной экономических кризисов. Мак-Леод придерживался того же мнения, хотя так и не смог убедительно обосновать его [см. его "Theory and Practice of Banking", Vol. I (c. 479 в издании 1902 г.)].

Еще одной чертой научной мысли континентальной Европы того времени, проявившейся и в Англии, была резкая критика в адрес всякой фидуциарной эмиссии. Во главе группы европейских критиков стояли Цернуччи и Модест во Франции, а также Телькампф и Гайер – в Германии. В Англии эти взгляды пропагандировал Эдмунд Филиппс (Edmund Philipps) ["A Plea for the Reform of the British Currency and the Bank of England Charter", 1861]. Хронологически его работы предвосхитили деятельность его коллег из континентальной Европы, за исключением Телькампфа. При этом, однако, они привлекли к себе гораздо меньше внимания. Филиппс считал, что пока Банк Англии выпускает больше банкнот, чем количество золота, которое имеется в его распоряжении для их погашения, он будет вынужден иногда внезапно отзывать часть банкнот и поднимать учетную ставку. Рассуждая далее, Филиппс предполагал, что если даже Банк Англии не согласится принять условие поддержания конвертируемости в толковании Филиппса, любой из акционерных банков с радостью пойдет на это [там же, с. 11]. Однако аргумент этот так и не нашел своих приверженцев в Англии и остался практически незамеченным.

Вернемся к более общим аспектам проблемы выбора между единообразием и плюрализмом в банковской эмиссии. Замечания Бэйджхота перед Французской Комиссией ограничивались специфическими вопросами, имеющими отношение только к Франции. Он считал, что французская система была хуже английской, поскольку в Англии всякий городок имел два или три банка, что создавало такие условия для сбора и использования сбережений, которые отсутствовали во Франции. На вопрос о том, какая из банковских систем, единообразие либо плюрализм, представлялась ему наилучшей для Англии, Бэйджхот отвечал, что на тот момент это было безразлично. Результат, к которому должно было вести банковское многообразие в Англии, уже был достигнут: привлечение свободных сбережений и предотвращение их бесцельной растраты было к тому времени хорошо налажено. Теоретические же споры, добавил Бэйджхот, я здесь вести не должен ["Evidence", т. I, с. 35].

Дж. С. Милль заметил в своем меморандуме, адресованном организаторам Банковского Опроса во Франции, что важность выбора между единообразием и плюрализмом в банковской сфере вообще сильно преувеличена. Всеми признавалось, что плюралистская система ведет к развитию кредитной сети. Это одновременно давало почву для похвал в адрес этой системы со стороны ее сторонников и критики – со стороны врагов.

Милль, однако, считал, что свободная система на самом деле не способна реализовать ни свои преимущества, на которые так рассчитывала одна из сторон, ни недостатки, на которые обращала внимание противоположная сторона. По истечении периода адаптации, считал Милль, мы обнаружили бы, что все денежное обращение сконцентрировалось в руках некоторого числа банков, причем в совокупности их поведение и кредитные услуги оказались бы почти в точности такими же, как поведение и услуги единственного банка в прежней системе.

Отдельно взятый банк мог увеличить свою эмиссию и удержать ее на новом уровне лишь в течение ничтожно короткого промежутка времени, поскольку он сразу терял бы свои резервы в пользу других банков. Рост объемов кредитования мог иметь место лишь в том случае, если он вызывался какими-либо общими, одновременно действующими на все банки причинами. Но ведь в точности такой же эффект эти причины оказали бы и на единственный банк в рамках унитарной системы. Следовательно, с точки зрения практической, значительных различий между двумя этими системами не существовало. [См. "Evidence", т. V, с. 592-593. См. также свидетельства Миля перед Английской Выборной Комиссией по Банковскому законодательству (English Select Committee on the Bank Acts, 1857, Q. 2039).]

То, что Бэйджхот, напротив, считал различия между двумя системами реальными и значительными, становится понятным из его статей в журнале «Экономист», а также из опубликованной им в 1873 г. книги «Lombard Street». В первую очередь, преимущество большого количества местных состояло в гораздо более быстром распространении банковского бизнеса по территории страны. Система распыленной банковской эмиссии готовит почву для депозитного бизнеса, воспитывая у людей доверие к банкам. Такого доверия гораздо легче добиться через эмиссию банкнот, поскольку банкам в этом случае принадлежит гораздо больше инициативы, нежели в условиях чисто депозитного бизнеса. Более того, такая система оказалась бы лучше приспособленной и к кредитному бизнесу. Это было связано с тем, что владельцы небольших провинциальных банков обычно были из тех же самых мест, где находились их банки, а потому хорошо знали местные условия и, таким образом, обладали более выгодной позицией при оценке степени рискованности кредитования тех или иных фирм либо частных лиц. Каковы бы ни были недостатки местных эмиссионных банков, следует признать, что в самом начале своего существования они все же сыграли очень важную роль, даже если мы и не хотим сейчас возвращения к такой системе. Именно благодаря тому, что Англия в прежние времена обладала распыленной эмиссионной системой, говорил Бэйджхот, нам удалось опередить остальные страны во всех сферах банковского бизнеса. Следует признать, что с того момента, как страна добивается успехов в развитии бумажного обращения и других сфер банковского бизнеса, для которых оно служит прелюдией, какими бы средствами и в какие сроки это бы ни достигалось, выбор между одним или множеством эмиссионных банков перестает иметь столь важное практическое значение. Бэйджхот в связи с этим всегда рассматривал как абстрактный вопрос о том, является ли целесообразным в принципе дарование монопольных прав и как именно это происходит впервые.

Соответственно, по мнению Бэйджхота, планы братьев Перейр основать в Париже еще один банк, примерно равный по силам Банку Франции, были беспочвенны, поскольку Париж к тому времени уже привык к существовавшему обращению банкнот. Да и вообще, считал Бэйджхот, планы эти должны были восприниматься весьма скептически, поскольку исходили от тех людей, которые выступали против роста учетной ставки. Что касается банковского бизнеса во французской провинции, то было очевидно, что развитие там сети банков было гораздо более скромным, нежели в Англии и Шотландии.

По мнению Бэйджхота, это было следствием недостатка местных эмиссий во Франции. Тем не менее он не чувствовал вполне оправданными призывы возвратиться к некоему подобию прежней системы областных банков, поскольку, как он замечал с некоторой долей цинизма, «мы можем установить следующий принцип: всякие кредитные деньги, разрешенные к выпуску во Франции, должны обладать способностью стать законным средством платежа на следующий же день после революции [см. The Economist, February 11th, 1865, р. 158].

Однако, абстрагируясь от вопроса целесообразности, Бэйджхот был вполне уверен, что для страны, начинающей «с чистого листа», лучше принять мультирезервную систему наподобие нью-йоркской, чем систему привилегированной монополии типа существовавших в Англии или Франции, в сущности, являвшихся централизованными резервными системами. [В Германии Прусский Банк еще не являлся банком банков, хранящим золотые резервы других банков, и в этом смысле отличался от Банков Англии и Франции. См. Nasse, "Die Preussische Bank, etc.", с. 59.] Еще не всеми был вполне осознан тот факт, что Банковский Департамент Банка Англии хранил у себя все резервы наличности для обеспечения банковских обязательств страны, и важно было понять, как этот факт влияет на положение Банка Англии. Англия выработала такую систему, при которой единственный институт удерживал в своих руках не только весь золотой резерв (резерв для обеспечения банкнот), но и, кроме того, все банковские резервы (резервы для обеспечения депозитов). Эта ситуация стала результатом того привилегированного положения, в которое Банк Англии был поставлен благодаря вмешательству государства. «Естественная система – то есть та, к которой бы привело развитие событий, если бы правительство оставило в покое банковскую сферу, – это система большого числа банков равного либо не слишком разного размера.» ["Lombard Street", p. 66.] Вместо этого Англия получила центральный банк, и ее централизованная система приобрела определенные черты, таящие в себе опасность, если к ним не относиться с должной степенью осторожности. Эти черты и отличало централизованную систему от децентрализованной мультирезервной системы. Наиболее ярко отличия централизованной системы проявлялись в двух моментах: во-первых, в воздействии на совокупную величину золотых резервов банковской системы в целом и, во-вторых, в опоре на «кредитора в последней инстанции».

При этой системе коммерческие банки, вместо того, чтобы самостоятельно хранить свои резервы, держали их в банкнотах Банка Англии либо в виде прав на таковые через свои депозиты в Банк Англии. Каждый из банков при определении оптимальной пропорции между более ликвидной и менее ликвидной частями своих активов, чтобы обеспечить необходимый уровень ликвидности активов в целом, исходил из того, что депонированные в Банк Англии средства «так же хороши, как и наличные». Поэтому, в соответствии с расчетами коммерческих банков, их совокупные наличные резервы, кроме тех наличных денег, что хранились в банковских кассах, включали и всю сумму депозитов коммерческих банков в Банке Англии. Однако поскольку последний выдавал часть резервов коммерческих банков в кредит, количество наличных банкнот в Банковском Департаменте, которыми он реально располагал в какой-либо фиксированный момент времени, составляло лишь треть или половину суммы его депозитных обязательств. Фактическое объединение резервов всех банков означало, что в нормальных условиях Банк Англии мог рассчитывать на компенсацию средств, снятых одним из банков, средствами, тут же депонированными другим. Сложности, однако, возникали всякий раз, когда давление на его резервы оказывалось всеми банками сразу. Именно в такие моменты проявлялись недостатки единой резервной системы. Величина реально хранящихся в Банке Англии резервов была меньше того уровня, который отдельные банки считали целесообразным держать в качестве гарантии собственной устойчивости и, соответственно, ниже той суммы резервов, которая бы реально хранилась при децентрализованной системе. Таким образом, размер свободной наличности денежного рынка в условиях централизованной системы меньше, чем при мультирезервной системе. Мак-Куллох заявлял, что банковские резервы выше при унитарной системе; Бэйджхот же показал, что, наоборот, они выше в условиях ее децентрализованной альтернативы. Другой слабостью централизованной системы является тенденция оказывать экстренную помощь в чрезвычайных ситуациях. Существование подобного выхода из сложных положений становится частью информации, на базе которой банки формируют свою политику. Это разрушает некоторые элементы системы ответственности, создавая взамен другие. Такое положение предопределяет тот факт, что именно созданной при поддержке государства централизованной банковской системе с большей вероятностью, нежели системе естественной, понадобится государственная помощь. Тот же, кто знает, что может на эту помощь рассчитывать, никогда не постесняется ей воспользоваться. Это обстоятельство, в свою очередь, заставляет публику, уверенную в том, что центральный банк обязан в трудную минуту помочь рядовым банкам, требовать от него дополнительных услуг в тяжелые моменты. По словам Бэйджхота, «серьезной проблемой является то, что банку, который хранит у себя «неприкасаемые» резервы, одновременно приходится выступать в роли кредитора в последней инстанции. На практике две эти функции несовместимы: одна предписывает банку хранить деньги, в то время как другая – те же деньги отдавать.» [См. The Economist, September 1st, 1866.]

Именно деятельность центрального банка в качестве кредитора в последней инстанции была названа Хотри (Hawtrey) [см. "The Art of Central Banking", Chapter IV] основополагающей функцией центрального банка. В системе же, названной Бэйджхотом «естественной», ни один из банков не обладал бы какими-либо особыми обязательствами перед другими.

Несмотря на очевидные, с точки зрения Бэйджхота, пороки централизованной системы, он, тем не менее, не видел никаких шансов отказаться от нее в пользу мультирезервной системы. Более того, Бэйджхот признавал рею наивность подобных идей: целые десятилетия ушли бы на построение системы, которой бы все доверяли так же, как Банку Англии, уже успевшему стать ключевым элементом существовавшей системы. Таким образом, Бэйджхот отнюдь не призывал к замене ее на альтернативную; он всего лишь пытался разъяснить основные принципы политики, способной уменьшить неэффективность уже существующей системы.

Бэйджхот хотел, чтобы Директора Банка Англии осознали то двойное напряжение, под которым оказывались наличные ресурсы Банка в кризисные периоды вследствие двойственной природы его положения: как хранителя резервов других банков, с одной стороны, и как кредитора в последней инстанции – с другой. Банку Англии вменялось в обязанность, во-первых, быть готовым к выдаче банкам денег, во всех отношениях являвшихся их собственностью (а именно средств, депонированных в Банке Англии в качестве резервов). Во-вторых, он должен был обеспечивать кредитами те институты, чьи наличные ресурсы оказывались недостаточными. [Тот факт, что Банк Англии непосредственно кредитует не банки, а денежных брокеров, не имеет в данном случае особого значения. Действуя таким образом, он всего лишь обеспечивает брокеров необходимыми средствами для кредитования банков.] Все это привело Бэйджхота к выводу о том, что Банку Англии следовало придерживаться более осторожной политики и что банковские резервы в размере одной трети депозитов недостаточны.

По тому влиянию, которое оказал Бэйджхот на формирование политики центрального банка, ему, вероятно, не было равных ни в Англии, ни в континентальной Европе. Именно во многом благодаря его настойчивости свободное кредитование под высокий процент стало считаться верной политикой центрального банка в кризисные периоды.

Он приложил огромные усилия к тому, чтобы в обществе была признана особая ответственность центрального банка. Его тезис являлся опровержением одного из важнейших принципов Закона 1844г. Принцип этот гласил, что Банк Англии при формировании своей политики освобождался от всяких обязательств ориентироваться на общественные интересы и был свободен действовать только на благо своих акционеров. В соответствии с этим, принципы управления Банковским Департаментом становились идентичными принципам любого крупного депозитного банка. Дж. С. Милль предполагал, что этот принцип был отвергнут еще в 1857 г. [cм. Select Committee on the Banks Acts, 1857, Q. 2032].

Однако получить единодушие всех Директоров Банка по этому вопросу оказалось делом сложным. Сразу же вслед за кризисом 1866г. Управляющий Банка Англии сделал публичное заявление для своих акционеров о том, что Банк принял возложенную на него обязанность поддерживать банковское сообщество, и, в соответствии с этим, во время кризиса активно выдавал кредиты за счет существенного сокращения собственных резервов [которые упали с 5,800 тыс. фунтов до 1,200 тыс. фунтов в течение одной недели].

Бэйджхот посчитал это признанием со стороны Банка Англии того факта, что тот хранил не только денежный резерв страны (золото), но также и банковские резервы и что во время кризиса в обязанности Банка входило использование подконтрольных ему средств для оказания помощи банковскому сообществу [см. The Economist, September 22nd, 1866]. В ответ на это один из Директоров Банка и его бывший Управляющий Томсон Хэнки (Thomson Hankey) решительно заявил, что такой ответственности Банк за собой не признавал [См. его "Principles of Banking, Its Utility and Economy; with Remarks on the Working and Management of the Bank of England" (2nd Edition, 1867), с. 1-39]. Он охарактеризовал как чрезвычайно вредную идею ожидание того, что Банк будет делать то, что несопоставимо с обычной деятельностью депозитного банка, а именно – выдавать почти ничем не ограниченные кредиты всякий раз, когда в них возникает необходимость. Хэнки считал, что банковское сообщество надо учить не рассчитывать на помощь Банка Англии в случае, когда собственные средства банков оказывались недостаточными. В этих условиях банковские резервы в размере одной трети депозитов становились более чем достаточными. Мнение Хэнки было поддержано и Дж. У. Норманом [см. The Economist, December 22nd, 1866, р. 1488].

В ответ на это Бэйджхот заявил, что вне зависимости от одобрения Директорами Банка, Банк Англии уже создал прецедент, когда выдавал неограниченные кредиты во время паники в 1857 и 1866 гг.) и такие его действия стали теперь законными ожиданиями участников денежного рынка. Если же Директорат Банка хотел избавиться от таких обязательств, ему следовало бы сделать на этот счет официальное и недвусмысленное заявление [там же, December 8th, p. 1418-1419].

Книга Бэйджхота «Lombard Street» поистине стала завершением противоречивой дискуссии о преимуществах и недостатках свободной и централизованной банковских систем. Темой книги стало осознание того, что мы находимся в плену у существующей банковской системы. Разумеется, обладай общество возможностью сделать свой выбор заново, оно бы не выбрало эту систему. Но поскольку такая система уже сложилась, мы должны использовать ее наилучшим образом, четко осознавая ее слабые стороны, неукоснительно выполняя порожденные ею обязанности и храня необходимые для этой цели средства.

Почти двадцать лет спустя, в связи с разразившимся в 1890 г. кризисом Бэринга, Гошен в точности повторил предостережения Бэйджхота о недостаточных масштабах хранимых резервов ["Essays and Addresses on Economic Questions," 1891; эссе, озаглавленное "Our Cash Reserves and Central Stock of Gold"].

Глава IX. Дискуссия в Германии

Происхождение центральных банков Комментариев нет »

Глава IX. Дискуссия в Германии

В Германии активное обсуждение вопроса о банковской свободе началось еще позже, чем во Франции. Одной из первых книг, оказавших определенное влияние на общественное мнение, стали впечатления Ф. А. фон Герстнера (F. A. von Gerstner) ["Bericht aus den Vereinigten Staaten Amerika's uber Eisenbahnen, Dampfschiffahrten, Banken and andere offentliche Untemehmungen", 1839] от его поездки по Америке. Фон Герстнер отнес быстрое развитие американской промышленности и торговли на счет существовавшей в Америке банковской системы [там же, с. 1]. Своей книгой он вызвал ложный оптимизм в отношении кредитной экспансии: кто-то из читателей мог даже поверить в то, что банки наделены некоторым подобием магической силы.

Вплоть до 50-х годов прошлого века в Германии так и не было опубликовано ни одного сколько-нибудь значимого исследования о банках и денежном обращении. Затем сразу три автора – Отто Хюбнер (Otto Hubner), Я. Л. Телькампф Q. L Tellkampf) и Адольф Вагнер (Adolf Wagner) – в течение нескольких лет оказались в центре внимания публики.

Первый из этих троих – Хюбнер – являлся активным членом германского движения за свободную торговлю. Львиную долю его книги ["Die Banken", 1854] занимало историко-статистическое обозрение основных типов банковских институтов в разных странах. Общий вывод Хюбнера состоял в решительной поддержке им свободы банковского бизнеса. Практика показывает, говорил он, что чем меньше ограничения, накладываемые на деятельность банков, тем реже они оказываются неплатежеспособными [там же, т. I, с. 32]. Государство никогда не раздает привилегии на безвозмездной основе. Если банки желают сохранить за собой дарованные им привилегии, они должны выполнять прихоти правительства. «Для банков, располагающих исключительной привилегией, – писал Хюбнер, – неплатежеспособность, как правило, является наиболее верным предсказанием предпринимателя. «Хюбнер при этом имел в виду в первую очередь Австрийский Национальный Банк. Тому ни за что не удалось бы выдать правительству в кредит столь крупные суммы денег, не объяви он себя при этом банкротом. А без предоставления этих кредитов его прибыль оказалась бы куда меньше [там же, т. I, с. 32]. Хюбнер противопоставлял привилегированные банки, законодательно освобожденные от ответственности за свои ошибки (в случае банкротства правительство принудительным образом делало его банкноты законным средством обращения), и свободную банковскую систему, в которой банки были бы вынуждены отвечать за результаты собственных шагов. Более того, даже сам факт поддержки государством привилегированного банка давал в распоряжении последнего ничем не заслуженное доверие.

Хюбнер отнюдь не использовал для своих выводов в пользу свободы теоретические выкладки банковской школы. Напротив – он был первым из весьма популярной в Германии группы исследователей, считавших, что масштабы банковской эмиссии не могут превышать имевшегося в наличии золота для ее обеспечения [там же, т. I, с. 73]. Банки, таким образом, не должны были давать взаймы больше того, что они получали. Из этого следовало, что Хюбнер не имел отношения и к той части сторонников свободы, которые видели в ней средство для понижения ставки процента. Если рост масштабов обращения сопровождался снижением ставки процента, это, по мнению Хюбнера, служило свидетельством нездоровых явлений, порожденных этим ростом [там же, т. I, с. 73]. Если бы можно было доверять государству в том, что денежная эмиссия не будет превышать золотого запаса, то наилучшей системой была бы эмиссия, контролируемая государством [там же, т. I, с. 123]. Однако в реально сложившихся условиях гораздо лучшее приближение к идеальной модели следовало ожидать от системы свободных банков, которые, подчиняясь собственным интересам, были бы нацелены на полное выполнение своих обязательств.

Столь категоричная трактовка денежной доктрины нашла еще одного своего приверженца в лице Телькампфа. В молодости он путешествовал по Америке, и, вероятно, именно замеченные им там случаи банковских злоупотреблений привели его к выводу о том, что количество бумажных денег в обращении должно быть жестко привязано к массе депонированных взамен металлических денег, а эмиссия должна находиться в руках одного-единственного банка. Хотя он опубликовал свои взгляды в Америке еще в 1842 г. [в издававшемся Хантом (Hunt) "Merchants' Magazine and Commercial Review", Vol. IV, c. 70.], в то время Телькампфу не удалось обратить на себя сколько-нибудь существенного внимания. Возвратясь в Германию, Телькампф стал профессором политической экономии в Бреслау (Breslau) и был, кроме того, избран членом прусского сената, возглавив там дискуссии по поводу банковского законодательства. В своей первой книге ["Uber die Neuere Entwicklung des Bankwesens in Deutschland mit Hinweis aufdessen Vorbilder in England, Schottland and Nord-Amerika and auf die franzosische Societe Generate du Credit Mobilier", 1836] Телькампф сосредоточился на борьбе со все еще бытовавшим в некоторых кругах общества убеждением, что банковский бизнес обладал возможностью неограниченного расширения реального богатства. [В частности, Телькампф критиковал взгляды фон Герстнера.] Говоря о свободе, Телькампф проводил четкое разграничение между эмиссионной и депозитной сферами банковского бизнеса. Он считал недопустимым позволять любому частному лицу заниматься эмиссией банкнот без всяких на то законодательных ограничений. Он делал исключение из этого правила при соблюдении двух условий. Во-первых, эмитенты должны нести неограниченную ответственность. Ограниченная ответственность, по мнению Телькампфа, является не правом, на которое во имя свободы могли претендовать банки, а привилегией, даруя которую, государство подрывало естественный принцип ответственности, лежащий в основе свободной торговли. Во-вторых, эмитенты должны быть полностью освобождены от обязательств кредитовать правительство.

Хотя конечной целью, к которой, с точки зрения Телькампфа, стоило стремиться, являлась централизация банковской эмиссии [см. также его "Essays on Law Reform, Commercial Policy, Banks, etc., in Great Britain and the United States of America", 1859.], реальных перспектив достижения такого единения в тогдашней Пруссии не существовало. А бурный рост числа банков в сопредельных государствах и их ничем не ограниченная эмиссия привели Телькампфа к поддержке создания в Пруссии своих собственных частных банков для вытеснения из страны чужих банкнот. Телькампф рекомендовал использовать для учреждения новых банков шотландскую модель ["Uber die Neuere Entwicklung...", c. 5], предполагая, что, если бы акционеры отвечали бы по своим обязательствам всем своим имуществом, их корыстные интересы выступили бы в роли необходимых ограничителей эмиссии. [Стоит заметить, что Телькампф (вместе с Э. И. Бергиусом (E. J. Bergius)) участвовал в переводе на немецкий книга МакКаллоха "Treatise on Metallic and Paper Money and Banks", в которой защищалась денежная доктрина. На немецком языке книга вышла в 1859 г. под названием "Geld und Banken".]

Наибольшую известность среди германских экономистов того времени получил Адольф Вагнер. В той же степени, в какой Телькампф был последовательным приверженцем денежной теории, Вагнер был сторонником банковской школы. Работая в то время, когда денежная теория приобретала в континентальной Европе значительное влияние, Вагнер в своей первой книге ["Beitrage zur Lehre von den Banken", 1857] поставил себе целью сделать две вещи: во-первых, объяснить с экономической точки зрения недостатки системы привилегированных банков, и, во-вторых, исследовать подоплеку Закона Пила. Вагнер весьма тщательно изучил английскую литературу по этим и связанным с ними вопросам и остался под особенно сильным влиянием трудов Джеймса Уилсона. Именно благодаря Вагнеру основные обвинения в адрес Закона Пила и денежной доктрины, выдвинутые к тому времени в Англии, стали известны читателям в Германии. Сам он считал, что на пути образования банков не должно воздвигаться никаких законодательных препятствий. Выступая против законодательного установления масштаба эмиссии и доли обязательных резервов, Вагнер тем самым полностью соглашался с позициями сторонников свободы. Он негативно оценивал Закон Пила, и не только потому, что тот базировался на ошибочных теориях денежной школы. Оборотной стороной привилегированной позиции Банка Англии первоначально были обязательства в периоды кризисов оказывать банкам помощь посредством выдачи льготных кредитов. Закон Пила, сохранив за Банком Англии его привилегии, в то же время освободил его от обязательств [там же, с. 212]. Наиболее весомым дефектом системы крупных привилегированных центральных банков, с точки зрения Вагнера, были злоупотребления государственной властью над подобными банками, выражавшиеся в стремлении заставить их инвестировать слишком много средств в государственные бумаги и слишком сильно снижать ставки [там же, с. 233]. В то время как во Франции братья Перейр вместе со своими сторонниками считали пороком системы единственного банка установление ставки процента на слишком высоком уровне, Вагнер считал таковым прямо противоположное – поддержание чрезмерно низкого уровня процентной ставки.

В своей более детальной критике денежной теории, опубликованной несколько лет спустя18, Ватер впервые в Германии обратился к теории обеспечения «банковской массы». Эта теория была тесно связана со знаменитым принципом автоматического возврата банкнот. Состояла она в следующем: пока банкноты выдаются в ходе действительного банковского бизнеса, то есть обеспечиваются краткосрочными активами, они возвращаются в банки естественным путем по истечении срока кредитования. По этой причине размеры эмиссии постоянно находятся под контролем. С этого момента теория обеспечения «банковской массы» заняла весьма влиятельную позицию в германских дискуссиях о банках и законодательстве.

Наиболее интересная трактовка предложений о либерализации банковского бизнеса в Германии была дана в дискуссиях Германского Экономического (Deutsche Volkswirte) Конгресса [см. доклад о слушаниях в Viertelijahrschrift for Volkswinschaft and Kulturgeschichte," 1863, т. III, с. 241 и далее по тексту] в начале 60-х годов, а также в трудах одного из самых известных его членов Отто Михаэлиса (Otto Michaelis). Конгресс поставил своей целью выработать законодательную основу для свободного банковского бизнеса. Было признано, что если банковские компании учреждались в соответствии с принципом неограниченной ответственности, это делало излишним принятие специального законодательства о банках. Если же, напротив, реальной практикой стала бы ограниченная ответственность, то, возможно, понадобилось бы сформулировать ряд юридических положений, или так называемый «Normativ-bestimmungen». Вопрос о том, что именно должно в него войти, стал предметом довольно оживленных дискуссий, в результате которых по ряду пунктов согласие так и не было достигнуто. Все участники дискуссии, похоже, согласились с тем, что на размеры эмиссии и долю резервов не должно накладываться никаких ограничений. В то же время, они не были столь единодушны по вопросу о том, должны ли для обеспечения банкнот использоваться лишь специально оговоренные виды активов. Макс Вирт (Мах Wirth) придерживался мнения, что все банкноты должны обеспечиваться золотом и покрытием «банковской массы». Он считал, что цены государственных и иных долгосрочных ценных бумаг недостаточно стабильны для того, чтобы служить в качестве хорошего обеспечения. [Столь детальная дискуссия по поводу вексельного обеспечения, послужившая новой отправной точкой для банковских дебатов, вероятно, объяснялась двумя свойственными Германии факторами: во-первых, чрезвычайно значительными колебаниями стоимости ценных бумаг во всех германских государствах, включая Пруссию; и, во-вторых, печальным опытом попыток в приграничных государствах использовать в качестве обеспечения векселей активов типа "креди мобилье".] Михаэлис полагал, что ни ломбардные кредиты, ни государственные бумаги не могли служить в качестве подходящего средства для обеспечения банкнот, в связи с чем нью-йоркская система депонирования облигаций была, с его точки зрения, недопустима. Хотя Михаэлис считал уместным рекомендовать банкам использовать для обеспечения своих банкнот векселями «банковской массы», он не видел необходимости в законодательном закреплении этого положения. Большинство Конгресса не поддержало оговорки о том, что векселя, учитываемые эмиссионным банком, должны иметь, по крайней мере, две подписи. Никакой поддержки не получили также предложения о наложении ограничений на масштабы и тип деятельности банков (в дополнение к эмиссионной), о законодательных положениях по обеспечению депозитов, об ограничении размеров депозитных обязательств банков, а также о заблаговременном предупреждении о снятии вкладов. Конгресс, таким образом, отверг как неприемлемые все идеи прусского «Нормативбедингунгена» («Normativ-bedingungen»).

На вопрос, должны ли были векселедержатели получить преимущественные права по сравнению с другими кредиторами (держателями депозитов) в случае ликвидации банка, был дан отрицательный ответ. Большое значение придавалось всеми участниками дискуссии обязанности банка платить по своим векселям в день предъявления под страхом ликвидации. [Вот что говорит об этом Михаэлис: См. "Viertelijahrschrift for Volkswirtschaft and Kukurgeschichte", 1863, т. III, с. 251. Здесь важно дать следующее пояснение: все вышесказанное вовсе не означает, что банк в этом случае не имел бы возможности преодолеть временные затруднения либо, напротив, что для полной гарантии платежеспособности его следовало бы заставить хранить стопроцентные резервы. На самом деле, вполне естественно ожидать, что поток векселей, возвращающихся в банк, время от времени превышает его привычную ожидаемую величину плюс некоторый допуск на отклонение от нормальной ситуации, т. е. ту величину, на которую рассчитывает банк, поддерживая адекватные резервы. Если же столь неожиданный всплеск спроса все-таки происходит, но банк, тем не менее, в состоянии выполнить все свои обязательства, если он успеет вернуть ранее выданные займы и за счет этого расплатиться по векселям, такой банк сможет выйти на денежный рынок и занять там средства на необходимое время. Банк, являющийся платежеспособным в том смысле, что он в состоянии выполнить свои обязательства в течение достаточно короткого отрезка времени, но в данный конкретный момент страдающий от нехватки ликвидных средств, вряд ли столкнется с трудностями при попытке получить такой займ.] Такой акцент на необходимости принудительной ликвидации банков за невыполнение банками своих обязательств явился определенным новшеством по сравнению с предшествовавшей тому практикой. И раньше периодически раздавались голоса о необходимости принуждения к быстрому возобновлению выплат, установления системы наказаний в зависимости от продолжительности приостановок и, наконец, ликвидации банков по прошествии более или менее долгого времени после начала приостановки выплат. Однако, как правило, приостановки выплат на определенные сроки считались явлением допустимым и даже нормальным.

Особый упор Михаэлис, равно как и Конгресс в целом, сделали на важности депозитного бизнеса, значением которого до тех пор обычно пренебрегали. Конгресс рекомендовал учреждение кредитных и депозитных банков [там же, с. 258]. Когда же Конгресс два года спустя вновь вернулся к этой теме ["Viertelijahrschrift for Volkswirtschaft and Kukurgeschichte", 1865, т. II, с. 206 и далее], Михаэлис горячо поддержал отделение кампании за развитие банковского бизнеса от борьбы за свободу эмиссионной деятельности, поскольку к тому времени он осознал, сколь эфемерны надежды на завоевание свободы в эмиссионной сфере. Он сделал это, несмотря на свое полное теоретическое несогласие с общепринятым жестким разграничением эмиссионной и депозитной сфер банковского бизнеса.

В опубликованной в 1865 г. статье ["Noten and Depositen" в "Viertelijahrschrift" Фаухера (Faucher)] Михаэлис заявил, что с установлением единообразия в эмиссии банкнот исчез один из важнейших способов контроля за денежной экспансией. В условиях большого числа банков среднее время обращения банкнот сокращалось, вследствие чего повышалась вероятность их возврата к своим эмитентам для погашения. При депозитном кредитовании, считал Михаэлис, пределы экспансии еще более жестки. Проверка платежеспособности банка происходит в этом случае очень быстро. Редко когда чек несколько раз поменяет своих владельцев, каждый из которых ставит на нем передаточную роспись. Скорее всего, чек будет немедленно предъявлен для оплаты в банк непосредственно тем, на чье имя он первоначально выписан. Всякий чек, выписанный на имя человека, не входящего в круг клиентов данного банка, будет оплачен каким-либо другим банком, который приобретет, таким образом, право требовать выплаты этой суммы у первого банка. Если только такое требование не окажется уравновешенным аналогичным встречным, первый банк передаст часть своих наличных денег второму.

Признавая, таким образом, существование некоторых различий между чеками и банкнотами (последние могут дольше циркулировать в обращении до момента погашения), а также тот факт, что различие это оставалось в то время единственным сколько-нибудь существенным основанием для проведения границы между ними, Михаэлис все же не видел достаточных причин недопущения свободы в эмиссионной сфере, в то время как в депозитном бизнесе свобода была бы разрешена. И в том, и в другом случае жесткий контроль осуществлялся бы самими банками, при условии их достаточного количества. Монополия в обоих случаях удлиняла период обращения и оттягивала проверку платежеспособности.

Михаэлис верил в то, что в рамках системы большого числа банков существует автоматический механизм, призванный контролировать возникновение тенденций в сторону расширения вексельной эмиссии. Механизм этот, считал Михаэлис, функционирует до тех пор, пока существуют несколько или хотя бы один банк, не расширяющий своей эмиссии [статья "Banken and Depositen", с. 130-131 в "Viertelijahrschrift" Фаухера; кроме того, опубликовано Михаэлисом в его "Volkswirtschaftliche Schriften", т. II, 1873]. Таким образом, он расценивал его не просто как средство контроля за каждым из банков в отдельности, если тот вдруг «зашагал не в ногу» с остальными: этому механизму была подконтрольна вся система в целом, поскольку маловероятно, что на путь экспансии все банки без исключения встают одновременно. Разумеется, возражения Лонгфилда, если только они верны, хорошо применимы в качестве ответа на эти рассуждения. Они, однако, были к тому времени еще малоизвестны немецкой публике.

Тем же, кто ратовал за эмиссионное единообразие, считая, что это способно расширить сферу распространения банкнот по сравнению со случаем разрозненной эмиссии, Михаэлис отвечал, что небольшие размеры территории, на которой обращаются банкноты какого-либо банка, на самом деле представляют собой преимущество, поскольку делают возвращение этих банкнот для погашения более частым. [Вышеупомянутая статья, с. 132. На самом деле, принцип ограничения территории, обслуживаемой каждым из банков, имеет своим результатом скорее возникновение монополии, нежели конкуренции. Более естественным способом банковского устройства могла бы стать система банковских отделении: в этом случае территория, на которой обращались банкноты каждого из банков, была бы велика, а отделения различных банков могли бы конкурировать в одной и той же части страны. Если предположить, что при этом существует еще одно средство контроля, отмеченное Михаэлисом, а именно - механизм клиринга между действующими на одной и той же территории банками, межбанковский контроль в подобной системе оказывается весьма эффективным.]

Примерно одновременно с этим в свет вышла первая публикация ["Bankenand Krisen", 1863] автора, пользовавшегося незаслуженно скромной известностью среди германской публики. Речь идет о Филипе Йозефе Гайере (Philip Joseph Geyer). Как и Телькампф, он был сторонником денежной теории в ее наиболее жестком варианте. Он начал с тезиса о том, что количество денег в обращении всегда должно оставаться на неизменном уровне [там же, с. 7]. Всякое же отклонение от такого порядка вещей Гайер считал следствием выпуска банками необеспеченных золотом банкнот. Гайер считал, что лишь полностью обеспеченная эмиссия представляет собой «реальный» экономический фактор, в то время как необеспеченная ее часть привносит в действие экономического механизма «искусственный» капитал (kunstliches Kapital). Если объем искусственного капитала в обращении превысит массу свободного реального (naturliches) капитала, происходит кризис перепроизводства [там же, с. 33 и далее]. Будучи ярым противником свободы банковской эмиссии, Гайер в то же время выступал за свободу учреждения депозитных банков, которые были призваны аккумулировать и пускать в дело свободные реальные сбережения. Такой ход событий, по мнению Гайера, давал возможность избежать выпуска необеспеченных векселей.

После кризиса 1857 г., во время которого Банк Англии действовал в качестве кредитора в последней инстанции, даже в Германии стали ощущаться изменения в доводах сторонников централизации в банковской сфере. Приверженцы сильного центрального банка перестали выступать в поддержку централизованной системы лишь на том основании, что она, по их мнению, была единственным способом удержать вексельную эмиссию в необходимых пределах, и начали акцентировать внимание на финансировании во времена паники. Такая точка зрения была точно сформулирована профессором Нассе (Nasse) в памфлете, увидевшем свет в начале 1866 г. ["Die Preussische Bank and die Ausdehnbung thres Geschaftskreises in Deutschland", 1866]. В то время как мелкие эмитенты во времена кризисов теряли всякое доверие публики, векселя центрального банка продолжали служить нуждам внутреннего денежного обращения. Таким образом, ликвидируя необходимость борьбы с внутренней утечкой золота, помимо принятия мер против его оттока за рубеж, центральный банк снижал тяжесть кризиса. Вследствие этих причин Нассе поддерживал идею превращения Прусского Банка в центральный банк. Кроме того, он критиковал Закон Пила, лишавший центральный банк возможности заполнить образовавшиеся во время кризиса прорехи кредитной системы. Эта критика была направлена против законопроекта, только что представленного на суд прусских законодателей Михаэлисом, предлагавшего ограничить фидуциарную эмиссию Прусского Банка.

На первый взгляд может показаться странным, что подобный законопроект получил поддержку от Михаэлиса, всегда выступавшего за полнейшую свободу эмиссионных банков и минимальное законодательное вмешательство в банковскую сферу. Тем не менее, Михаэлис действовал полностью в русле своих главных воззрений. Там, где существует множество банков, их эмиссия подвержена автоматическому контролю. В случае же привилегированной монополии такой механизм отсутствует, вследствие чего необходимо ввести внешний ограничитель ["Volkswirtschaftliche Schriften," т. П, с. 383; соответствующий абзац отсутствовал в статье ("Banken and Depositen") в том виде, в каком она была опубликована в "Vierteljahrschrift" Фаухера].

Нассе соглашался с Михаэлисом в том, что обеспечение банкнот должно в максимальной степени базироваться на «банковской массе» (краткосрочных активах). Это исключало возможность использования для обеспечения государственные ценные бумаги и входило в прямое противоречие с Законом Пила, который рассматривал таковые в качестве единственно возможного средства обеспечения фидуциарной эмиссии. [Как пояснял Нассе, причина этого состояла в том, что ценные бумаги прусского правительства были гораздо менее надежны, нежели бумаги английского правительства, и часто могли быть реализованы лишь со значительными потерями стоимости. Нассе даже предлагал Прусскому Банку инвестировать свободные средства в векселя Английского Казначейства.]

Гайер и Телькампф развили свои мысли в 1867 г. [Р. G. Geyer, "Theorie and Praxis des Zettelnankwesens nebst einer Charakteristik der Englischen, Franzosischen and Preussischen Bank", 1867; J. L Tellkampf, "Die Prinzipien des Geld-und Bankwesens", 1867] Гайер сформулировал два главных недостатка существовавшей тогда банковской системы. Во-первых, порождая «искусственный капитал» в объеме, приводящем к образованию чрезмерного количества капитала в обращении, она создавала предпосылки для возникновения торговых кризисов и стимулировала циклическую динамику производства. Во-вторых, спровоцировав кризис, она усугубляла положение, сокращая объемы кредитования и вызывая вынужденную продажу товаров. Объяснение, данное Гайером происхождению бумов, оказалось весьма близким современным воззрениям австрийской школы о «сверхинвестициях». Ему, однако, так и не удалось дать сколько-нибудь удовлетворительное объяснение непосредственным причинам кризиса и депрессии. Логика Гайера приводит к теории недопотребления. Результатом избыточного предложения капитала становится перепроизводство потребительских товаров, которые не могут быть поглощены рынком, поскольку спрос на них может увеличиться только с падением цен. Разумеется, более дешевый капитал означает уменьшение процентной ставки. Однако этот элемент издержек настолько мал, что вряд ли может оказать существенное влияние на конечные цены потребительских товаров.

Гайер рассматривал банковскую теорию с позиций, близких современной теории равенства инвестиций и реальных сбережений. Трудности, сопровождающие разрешение банковского вопроса, считал Гайер, лежат не столько в теории, сколько в практике [там же, с. 227]. Теория однозначно считает, что необеспеченная эмиссия должна быть приведена в равновесие с объемом свободного капитала, однако, поскольку этот объем нам неизвестен, сознательно достичь такого равновесия невозможно. Из этого Гайер сделал вывод, что следует вообще прекратить эмиссию необеспеченных банкнот, а свободный капитал лучше привлекать через развитие депозитного бизнеса. В переходный момент сокращение массы искусственных банковских денег должно строго соответствовать росту депозитов. Для достижения такой согласованности эмиссия должна быть централизована в руках единственного института. Гайер понимал, что даже в условиях единообразия эмиссионной деятельности сложности интернационального характера все же останутся в силе. Односторонний отказ какой-либо страны от «искусственного банковского капитала» стал бы бесцельным и, вместе с тем, весьма хлопотным занятием, поскольку решившаяся на такой шаг страна оказалась бы под воздействием преумножения банковского капитала в других государствах и вряд ли устояла бы перед их более низкими процентными ставками.

Закон Пила также не являлся достойным разрешением проблемы, поскольку он не доводил принципов денежной теории до логического конца. Следовало бы либо запретить необеспеченную эмиссию как таковую, либо приравнять ее размер к объему свободного денежного капитала. Поскольку Закон не предусматривал ни того, ни другого, он был не в состоянии предотвратить кризис. Когда же кризис возникал, Закон еще более усугублял ситуацию, провоцируя панику вместо того, чтобы облегчить условия кредитования и тем самым уменьшить потери предприятий.

Точка зрения Гайера и Телькампфа, предлагавших полностью запретить фидуциарную эмиссию, не учитывала ряд важных аспектов проблемы денежного обращения. Избрав в качестве начальной точки ситуацию, когда существующая денежная масса уже содержит банкноты, многие из которых не обеспечены золотом на 100 процентов, они недооценили трудности дефляционного процесса, сопутствовавшего бы возврату к «идеальной» ситуации. Этот процесс привел бы к гораздо более жестоким и долгосрочным потрясениям, чем те, что так пугали Гайера и Телькампфа в случае движения в противоположном направлении. И что еще более важно – движение к «идеальной» ситуации могло оказаться бесцельным, поскольку ни одно из возможных значений размера денежной массы ни в коей мере не было бы истиной в последней инстанции. Что действительно имеет значение, так это колебания совокупного объема денег, а все, к чему призывала теория Гайера, сводилось к требованию не допускать дальнейшего роста этого объема. Таким образом, экономическая система, однажды достигнув состояния равновесия с существующим в данный момент объемом денежной массы, в дальнейшем не должна была вновь и вновь приспосабливаться к меняющейся ситуации.

Распространяя свои рассуждения на одни только банкноты и их влияние на совокупную денежную массу, Гайер и Телькампф также игнорировали сложности, возникающие при введении в анализ вкладов до востребования и последствий изменения скорости их обращения.

Рассмотрим в качестве исходной ситуацию, когда имеется некоторое количество вкладов до востребования и все или, по крайней мере, какая-то часть из них, являются не вкладами соответствующих сумм наличных денег, а повторно депонированными ссудами, ранее выданными банками и также не обеспеченными золотом на все сто процентов. Такие вклады меняют объем эффективно циркулирующей денежной массы за счет изменений в скорости обращения (выраженной в числе чеков, выписанных за отрезок времени).

Таким образом, задача удержания размера денежной массы на одном уровне может время от времени однозначно требовать увеличения количества находящихся в обращении денег в виде банкнот. Так может случиться, например, в случае, когда снижение депозитной активности (увеличение средней продолжительности времени, в течение которого депозиты остаются невостребованными) требует от банков, желающих поддерживать объем эффективной денежной массы на прежнем уровне, выдачи новых займов, а новые заемщики предпочитают банкноты депозитам до востребования. Как только средства депонированы в банке, с экономической точки зрения уже не имеет значения, какая часть вкладов примет в дальнейшем форму бумажных денег. Все зависит от выбора, сделанного публикой, – в пользу депозитов на текущем счету или банкнот.

Приверженцы менее жесткого направления денежной школы, а также сторонники банковской школы рассматривали банкноты в качестве средства «экономии драгоценных металлов», что, как правило, следовало понимать как «предоставление более дешевого кредита». Будучи представителями наиболее жесткого крыла денежной школы, Гайер и Телькампф рассматривали банкноты лишь в качестве более удобного способа перемещения и транспортировки денег. Следует отметить, что такие авторы, как Тук (Tooke) и Вагнер, видели единственный недостаток увеличения массы бумажных денег в возможности их дальнейшего обесценения (и роста уровня цен), а поскольку такое расширение часто не сопровождалось падением покупательной способности денег, они делали вывод, что рост денежной массы не всегда представляет собой зла [см. Wagner, "Beitrage zur Lehre von den Banken", c. 81-86]. Гайер же, в конце концов, увидел, что изменения объема денежной массы приводят к сдвигам в структуре производства с определенными нежелательными последствиями.

В последующих работах Телькампф также придерживался мнения, что, если план объединения эмиссии в одних руках и привязки ее к золоту не может быть реализован, следующей лучшей альтернативой является шотландская система. Похоже, что Телькампф относился к этой системе как к очень хорошему запасному варианту.

Споры в Германии завершились рядом публикаций, увидевших свет в начале 1870-х годов, как раз накануне образования Рейхсбанка (Reichsbank). Среди этих публикаций был памфлет Леопольда Лас-кера (Leopold Lasker) ["Bankfreiheit oder nicht?", 1871]. Он утверждал, и, наверное, не без оснований [особенно в свете того, что аргумент Лонгфилда оставался практически неизвестным немецкой публике], что еще не было убедительно показано, почему банковская сфера должна служить исключением из правила свободного предпринимательства, применимого к любым другим областям экономической жизни, и что против идеи «Банкфрайхайта» – банковской свободы («Bankfreiheit») – так и не было приведено серьезных аргументов. Два трактата на тему банков и кредита были опубликованы в эти годы Вагнером и Книесом (Knies)соответственно [A. Wagner, "System der deutschen Zettelbankgesetzgebung unter Vergleichung mit der Auslandischen, zugleich ein Handbuch des Zettelbankwesens", 1870-1873. С. G. Knies, "Geld und Kredit", в двух томах, 1873-1879]. Каждый из них поддерживал противоположные стороны спора. Вагнер, однако, к тому времени успел попасть под влияние исторической школы и, таким образом, уже не был столь бескомпромиссным приверженцем свободной системы.

Он настаивал на том, что абсолютного решения в пользу какой-то одной из систем не существовало вообще, и каждая из них могла быть оправдана при определенном стечении обстоятельств. Однако Вагнер отказался лишь от немногих постулатов своей прежней позиции и сохранил свои симпатии к идеалам свободного банковского бизнеса.

Среди прочих, Вагнер стремился разрушить теорию о том, что эмиссия банкнот приносит неисчислимые прибыли. Такой взгляд служил питательной средой для критики Книеса в адрес свободной системы. Он писал, что производство банкнот должно быть объектом специального регулирования, потому что их создание ничего не стоит [там же, т. I, с. 313]. Вагнер же указывал на существование издержек управления и, что особенно важно, на стоимость капитала значительных размеров, необходимого для эмиссионного бизнеса.

Не признавал Вагнер и необходимости выделить банковский бизнес из прочих сфер производственной деятельности и распространить на него принцип неограниченной ответственности. Вместе с тем Вагнер считал целесообразным проведение реформы всего свода законов о бизнесе, которое бы установило особые условия для функционирования различных его сфер. Руководствуясь этой идеей, он приступил к созданию «Нормативбедингунгена», который можно было бы применить к банковскому бизнесу. В частности, размер банковского капитала должен был удовлетворять некоторому минимальному уровню, номинал банкнот ограничивался снизу, межбанковский обмен банкнотами должен был проводиться на регулярной основе один либо два раза в неделю, а в отношениях с публикой устанавливался принцип открытости.

Существование подобных правил рассматривалось Вагнером как явление, вполне совместимое с идеей абсолютного «Банкфрайхайта». Что касается других правил, часто включавшихся в банковское законодательство, например, контроля за деятельностью банков, фиксации пропорций эмиссии по отношению к размерам банковского капитала или закрепления определенных форм обеспечения векселей, то их Вагнер считал несовместимыми с принципами абсолютного «Банкфрайхайта». Однако если полную свободу не понимать слишком буквально, можно было и согласиться на некоторые из этих правил.

Как и Михаэлис, Вагнер делал особый упор на необходимости быстрой ликвидации неплатежеспособных банков. Если предъявленная к погашению банкнота не могла быть оплачена в главном офисе выдавшего ее банка либо в его отделениях и филиалах на местах и в течение короткого отрезка времени (например, трех дней, как предлагал Вагнер) банк все еще не был в состоянии уплатить по своим обязательствам, любой кредитор этого банка должен был иметь право обратиться в суд с требованием о его ликвидации. Единственным оправданием для банка могли служить лишь форс-мажорные обстоятельства, как, например, иностранная агрессия [там же, с. 634].

Вагнер возражал Михаэлису в вопросе о том, какой из типов резервных требований, предъявляемых к банковской эмиссии, лучше – континентальный, он же германский («Дриттельдекунг»-»Dritteldeckung», или металлическое обеспечение в размере одной трети эмиссии), либо система Пила (фиксированная фидуциарная эмиссия). Книес и Михаэлис остановили свой выбор на системе Пила. Вагнер же предпочитал «Дриттельдекунг». Даже признавая, что выбор значения для этого норматива (одна треть) совершенно произволен, он все же считал такой подход гораздо менее жестким, нежели систему Пила или американскую систему депонирования облигаций.

Говоря об опыте, который Германия извлекла из событий 1866 г., заставившем многих обратить внимание на преимущества системы центрального банка и согласиться с доводами его сторонников, Вагнер признавал, что такие преимущества действительно были продемонстрированы. Тем не менее, он считал, что эти преимущества вовсе не обязательно являются преимуществами исключительно привилегированного и монопольного центрального банка. Не только Прусский Банк, но и близкие к нему по масштабам банки, такие как банки Франкфурта, Лейпцига и Бремена, а также более мелкие центральные банки, или, как их можно было бы назвать, центральные банки второго порядка, в разгар кризиса оказывали поддержку фирмам с добротной репутацией [там же, с. 357].

Частичное отречение от своих идей Вагнера, когда-то являвшегося бескомпромиссным приверженцем Банкфрайхайта, ознаменовало конец активной оппозиции централизованной банковской системе в Германии.

Глава VIII. Дискуссии во Франции и Бельгии

Происхождение центральных банков Комментариев нет »

Глава VIII. Дискуссии во Франции и Бельгии

К тому времени, как споры в Англии уже утихли, и вопрос был практически закрыт, дискуссия во Франции лишь только начала обретать свои очертания. Мишель Шевалье, путешествовавший по Америке в 1833-1835 гг., был первым, кто обратил внимание на отставание банковской сферы Франции, особенно в сравнении с Соединенными Штатами. ["Lettres sur FAmerique du Nord"; 1836. "Еще много времени должно пройти до того момента, пока у нас появится кредитная система, столь же развитая, как в Англии и Соединенных Штатах. Мы в этом отношении все еще находимся в состоянии варварства." (Vol. II, p. 248).] Шевалье застал тот самый момент, когда общественное сознание Америки более всего занимал вопрос о банковской системе. Сам же он был сторонником сохранения Банка Соединенных Штатов и считал, что Франция лишь выиграла бы, взяв на вооружение систему, подобную сети Банка Соединенных Штатов, включавшую двадцать пять его отделений [там же, Письмо IV].

Высказываниям Шевалье об отсталости банковской сферы во Франции вторил и Кэри, описавший благотворное влияние свободной конкуренции. Представителем противоположного мнения о последствиях свободы являлся во Франции Конди Pare. Переводчик его книги [книга была переведена на французский Л. Леметром (L. Lemaitre) в 1840 г. под названием "Traite des banques et de la circulation"] привлек ее как свидетельство горьких плодов конкуренции в банковском деле и превосходства ограничительных систем наподобие французской.

Все попытки дать объяснение целесообразности монополии на банковскую эмиссию так или иначе сводились к указанию на исключительное право государства печатать деньги. Такой подход был, в частности, продемонстрирован Цешковским (Cieszkowski) в его книге ["Du Credit et de la Circulation", 1839], вроде бы посвященной теории денег и кредита, а на деле содержащей очень мало материалов, представляющих теоретическую ценность. По его мнению, неэмиссионные банки могли быть вытеснены из сферы законодательного вмешательства; но право выпуска банкнот, по сути равнозначное праву на чеканку монет, должно либо напрямую осуществляться государством, либо находиться под его контролем. Приведенные Цешковским доводы были почти исключительно юридического порядка [там же, Гл. III]. Указание на исключительные права королевской власти еще в течение многих лет оставались основой аргументации французских сторонников ограничений.

Движение за большую свободу в банковском деле началось с памфлета Курсель-Сенея (Courcelle-Seneui) [Le Credit et La Banque"], написанного в 1840 г. Дискуссия приобрела новый размах в связи с презентацией доклада и сенатскими дебатами по поводу проекта продления привилегий Банка Франции. Выступивший с докладом Росси (Rossi) в весьма мрачных тонах обрисовал последствия конкуренции в эмиссии бумажных денег и категорически отверг существование какого бы то ни было сходства между применением принципа свободной торговли к промышленности, с одной стороны, и к эмиссионному делу – с другой. Он поддержал идею сохранения прежней системы с единственным банком в каждой провинции [цит. по Wolowski, "La Question des Banques"; c. 192, с. 176 и последующие страницы], заявив при этом, что такая система являла собой единственный возможный способ преодолеть свойственную французской публике «банкобоязнь».

После этого движение за свободу банковского бизнеса приобрело большую популярность. Коклен (Coquelin), один из ведущих представителей ассоциации фритрейдеров и довольно известный во Франции того времени экономист, написал ряд статей [см. статью "D'une Reforme du Regime Monetaire en Prance" в La Revue des Deux Mondes, Vol. III (1844)] в поддержку свободы, после чего опубликовал книгу ["Du Credit et des Banques", 1848]. Его доводы главным образом основывались на идее, к которой мы уже обращались в связи с трудами Кэри, – что экономические кризисы возникают вследствие ограничений на инвестирование средств в банковский капитал. В более общем и подробном виде эта идея была изложена Курсель-Сенеем, значительное влияние на творчество которого оказали труды Джеймса Уилсона. ["Traite Theorique et Pratique des Operations de Banque; 1852." Это мнение получило в 1862 г. поддержку Жюглара Quglar) в его "Des Crises Commerciales et leur Retour Periodique en France, en Angleterre et au Etats-Unis". Подчеркивая отчетливую взаимосвязь роста масштабов кредитования и вексельной эмиссии, с одной стороны, и роста цен и сокращения металлических резервов - с другой, он, тем не менее, считал эти явления скорее результатами действия других фундаментальных факторов, а не причин. По его словам, "Избыточная эмиссия не является главной причиной кризисов" (с. 34)...] Он обосновывал свои выводы в пользу свободного банковского бизнеса, пытаясь показать, что вовсе не сверхэмиссия векселей порождает кризисы» и что, если банки и совершают ошибки, то не в связи с эмиссией, а при инвестировании своих средств. Курсель-Сеней высказывался в поддержку абсолютной свободы и ничем не ограниченной конкуренции, став наиболее бескомпромиссным сторонником свободы банковского бизнеса во Франции. Единственной сферой, где, по Курсель-Сенею, допускалось вмешательство государства, была борьба с махинациями. Разграничение депозитных и эмиссионных банков, при котором свобода допускалась для первых, но отвергалась для последних, было, с его точки зрения, совершенно абсурдным, поскольку, как правило, депозитные обязательства любого банка, в отличие от его эмиссионных обязательств, не столь распылены среди населения. В этой ситуации неспособность вернуть депонированные средства может породить больше проблем, чем невозможность выплат по банкнотам: ведь потеря депозитов могла обернуться полным крахом для нескольких семей, в то время как в случае банкнот потери оказались бы распределенными среди большого количества людей.

Тезис о свободе банковского бизнеса получил поддержку и от Дю Пьюнода (Du Puynode) – еще одного сторонника теории торгового цикла Кэри и Коклена. Как и большинство французских сторонников свободного банковского дела, он выступал за разрешение принципа ограниченной ответственности. Он считал главным недостатком английской банковской системы положения банковского законодательства этой страны о неограниченной ответственности. По мнению Дю Пьюнода, в результате гарантии, предоставляемые акционерами банков держателям их банкнот и вкладчикам, оказались не столь значительными, как в условиях ограниченной ответственности ["De la Monnaie, du Credit et de L'Impot", 1853, с. 237].

Интерес к проблеме значительно возрос, когда в начале 1857 г. Банк Франции поднял учетную ставку – теперь уже дискуссия привлекла внимание большинства известных экономистов того времени. Круг заинтересованных в споре людей оказался во Франции значительно шире, чем в Англии, где лишь немногие экономисты из академической сферы высказывали свое мнение о свободе банков. Во Франции же этот предмет стал главной ареной экономических дискуссий того времени. В 1857 г. споры были подхвачены Обществом Политической Экономии, на заседаниях которого обсуждался как общий вопрос – об ограничении банковской эмиссии [см. доклад в La Revue des Deux Mondes, 2me serie, Vol. XXI, (1857), с. 471], так и более специальный предмет – свобода банков [см. доклад в Le Journal des Economistes, 2me serie, Vol. XIV, (May, 1857)]. В дебатах принимали участие Воловски (Wolowski), Шевалье, Хорн (Нот), Жозеф Гарнье (Joseph Gamier), Курсель-Сеней, Поль Кок (Paul Coq), Леоне де Лавернь (Leonce de Lavergne).

Гарнье выступал против любого вмешательства властей в банковскую сферу и административного контроля за ней. Шевалье же не был столь категоричен. Он признавался, что не может зайти столь далеко в своих претензиях и требовать режима полной свободы для эмиссионных и кредитных институтов. Это признание одного из адептов свободной торговли во Франции стало важным козырем в руках сторонников ограничений. [Шевалье представлял Францию на переговорах по поводу франко-английского Торгового Договора (Commercial Treaty) в 1660 г.; английскую сторону на переговорах представлял Кобден (Cobden).]

Дальнейший вклад в дискуссию стал результатом необходимости ответа на пропагандистские писания анонимных памфлетистов [Reorganisation des Banques: Legalite et Urgence d'une Reforme", 1861; "Reorganisation du systeme des banques: Banque de France, Banque de Savoie", 1863; позже было установлено, что оба памфлета были написаны братьями Перейр (Pereire)] по поводу дела Банка Савоя, а также предпринятыми атаками на Банк Франции. [См. также Gustave Marqfoy, "La Banque de France dans ses rapports avec le credit et la circulation", 1862. В этой работе было заявлено, что в обязанности Банка Франции входит удержание цен на кредиты на неизменном уровне путем противодействия любым тенденциям роста рыночной ставки процента за счет изменения своей кредитной политики.] К 1864 г. дискуссия достигла своего пика.

Контрнаступление на памфлеты и вообще на разговоры о плюрализме, пусть даже и в усеченном его виде, было открыто Виктором Боннэ (Victor Bonnet) ["La Liberte des ftinques d 'Emission et le Taux de FInteret" в La Revue des Deux Mondes, Tome XLIX за 1 января 1864 г.]. Рассмотрев старую систему областных банков, он пришел к выводу, что в ситуации множества банков банкноты каждого из них не покидают пределов некоторой местности. Всякий, кто желает сделать платеж в другой провинции, должен обращаться к банкнотам местного банка, что сопряжено с теми же самыми проблемами, которые возникают при покупке иностранной валюты для зарубежных платежей. Преимущество единственного эмитента, таким образом, заключается в том, что всех этих проблем можно избежать, поскольку банкноты этого эмитента принимаются повсеместно. Именно этим обстоятельством Боннэ объяснил тот факт, что с момента ликвидации областных банков готовность людей принимать банкноты существенно возросла, а совокупное обращение – расширилось в значительных масштабах. Впрочем, этот аргумент против плюралистской системы был на деле лишен всякого смысла, поскольку игнорировал тот факт, что по закону областные банки были лишены всяких нормальных механизмов взаимообмена банкнотами. Боннэ воспроизвел и аргумент, использовавшийся в Англии после кризиса 1825 г.: если существует несколько банков, то положение каждого из них зависит от положения другого, и если начнется паника по отношению к одному из них, это в той или иной степени затронет и остальные; если же имеется один банк, как Банк Франции, то он располагает гораздо большим доверием со стороны общества, что позволяет избежать паники и сделать более стабильным функционирование всей кредитной системы.

Одновременно с этим новую атаку на Банк Франции предпринял Исаак Перейр ["La Banque de France et l'Organisation du Credit en France" (1864)]. Перейр подверг критике политику увеличения учетной ставки ради защиты металлических резервов, предложив взамен вначале реализовать капитал банка и, если это окажется недостаточным, увеличить его капитал. Вырученные таким образом средства позволили бы банку приобрести золото для пополнения своих резервов. Кроме того, Перейр отверг существование какой-либо необходимости увеличивать ставку процента во Франции, в то время как это делала соседняя страна (например, Англия) [там же, c. 40]. По его мнению, учетная ставка должна была оставаться неизменной на уровне 3% [там же, с. 73]. Весьма схожей позиции придерживался и парижский банкир Морис Обри (Maurice Aubry) ["Les Banques d'Emission et d'Escompte" (1864)]. Его книга являет собой прекрасный пример точки зрения, заключающейся в том, что ключевой функцией эмиссионных банков является удержание ставки процента на низком уровне. Эта доктрина, популярная еще со времен Наполеона [Французские сторонники низкой ставки процента часто ссылались на слова Наполеона, обращенные в 1808 г. к Министру Финансов Мольену (Mollien): "Вы должны сообщить Управляющему Банком и его регентам (членам Генерального Совета Банка -Прим. перев.), что им следует выбить золотыми буквами на своих скрижалях следующее: Какова цель Банка Франции? Выдавать кредиты всем торговым домам под 4%.] не только во Франции, но и в Германии, привела бы к «кредитной инфляции», если бы была задействована в качестве банковской политики. Обри основывал свою критику в адрес Банка Франции на том, что исключительное право на эмиссию банкнот было даровано одному лишь ему, чтобы тот способствовал созданию дешевого кредита [там же, с. 10]; таким образом, взимание высокой ставки Банком было весьма некорректным. В этом смысле положение Банка Франции весьма отличалось от ситуации, в которой находился Банк Англии. В то время как последний имел полное право использовать учетную ставку в качестве инструмента контроля за движением денег, Банк Франции не мог себе этого позволить, поскольку в обязанности ему вменялось удержание процента на низком уровне [там же, с. 127-128]. В связи с этим в качестве альтернативы Обри также предлагал в кризисные времена обращаться к акционерам с призывом обеспечить дополнительный капитал, и возвращать им его обратно, когда нужда в нем отпадет [там же, с. 172-173].

Перейр ни в коем случае не был сторонником свободы вхождения в эмиссионный бизнес [там же, с. 6]. Он ограничивал свои требования учреждением лишь одного института, который соперничал бы с Банком Франции, и, таким образом, привел бы к замене монополии последнего на дуополию [там же, с. 115].

Обри же хотел сохранить монополию, и, похоже, что причиной этого желания была всего лишь вера в королевскую привилегию на чеканку монет [там же, с. 55], а значит, и на эмиссию банкнот. По мнению Обри, это положение являлось одной из основополагающих аксиом политической экономии. Немногим позже Этьен Дюран (Etienne Duran) ["Encore la Question des Banques", 1865] подчеркивал, что именно исключительное право королевской власти на эмиссию бумажных денег привело к тому, что многие страны столкнулись с катастрофическими последствиями этой эмиссии. Таким образом, чудовищной ошибкой было упрекать теорию свободного банковского бизнеса в просчетах, единственной причиной которых было существование королевской привилегии.

Мысль о свободном банковском деле ассоциировалась в головах многих людей с ситуацией, в которой каждый встречный становился эмитентом банкнот. Сложности обращения банкнот бесчисленных банков казались им неразрешимыми, зато вполне вероятной представлялась опасность, что недобросовестным фирмам удастся воспользоваться огромным разнообразием банкнот, а люди будут практически лишены возможности контролировать качество всех банкнот, которые они вынуждены принимать. Именно подобные аргументы в пользу единообразия банковской эмиссии использовались теми из сторонников ограничений, которые не сумели отойти от чисто политических рассуждений о королевской привилегии. Так, например, Адольф д’Эйшталь (Adolphe d’Eichtal) ["De la Monnaie de Papier et des Banques d'Emission", 1864] говорил, что государство вмешивается в банковскую сферу с тем, чтобы обеспечить гарантии для населения, поскольку возможности держателя банкнот знать реальное положение дел должника за редким исключением равны нулю [там же, с. 13]. Единообразие же банковской эмиссии позволило бы избежать проблем, связанных с необходимостью тщательного изучения каждой банкноты на предмет того, сможет ли выпустивший его банк платить по нему, либо нет.

В ответ на такого рода высказывания один бельгийский экономист [Брассе (Brasseur)] из числа сторонников свободы банковского бизнеса подчеркивал ["Manuel d'Economie Politique", Vol. II, 1864, с. 277], что опасность того, что «соломенные человечки» получат возможность реализовывать свои банкноты, сильно уменьшится, как только общество осознает, что контроль за эмиссией входит в задачу самих же банков. Это, разумеется, не означало, что публика вообще не должна была вникать в тонкости эмиссии, и вполне логично было предположить, что торговцы с большой готовностью будут принимать банкноты своего собственного банка или же банкноты любого другого банка, охотно принимаемые последним. Конечно, это было лишь частичным разрешением проблем, связанных с непропорционально тяжелым бременем банкротств, которое несли на себе мелкие держатели банкнот, для которых, как правило, вероятность стать непосредственным клиентом банка была относительно мала.

В поддержку конкуренции выступили также Поль Кок, Маннекен (Mannequin) и Шевалье. Поль Кок [статья "Les Banques de France et de Savoie" в Journal des Economistes, 2me serie, Vol. 121 за январь 1864 г.; см. также книгу Кока "Les Circulation en Banque ou I'lmpasse du Monopole, Emission et Change", 1865] вслед за братьями Перейр считал, что учетная ставка, взимаемая Банком Франции, выросла вследствие приобретения им неограниченной монополии на эмиссию банкнот после разрушения областных банков. Вклад Маннекена [cтатья "De la Liberte des Banques" в вышеупомянутом номере Journal des Economistes] состоял просто в защите свободы банковского бизнеса от обвинений в том, что она ведет к сверхэмиссии. Сделал он это в традиционном стиле банковской школы, заявив, что, пока банкноты «не разбрасываются, где попало», а выпускаются для обеспечения нужд торгового оборота, эмиссия не может быть чрезмерной. В заслугу Шевалье следует поставить тот факт, что, печатая свои заметки в газетах, особенно в Journal des Debats, он сумел привлечь к дискуссии внимание широкого круга читателей. Курсель-Сеней также использовал прессу для изложения собственных взглядов [cтатьи по поводу свободы банков в Journal des Economistes за 1864 и 1865 г.].

Публикацией, породившей особенно энергичные споры, стала статья Леонса де Лаверня ["La Banque de France et les Banques Departementales" в La Revue des Deux Mondes за 15 апреля 1864 г.], в которой он предложил заменить монополию Банка Франции не полностью свободной конкуренцией, а частичным плюрализмом. Он считал нереалистичными попытки Банка Франции управлять огромной территорией из единого центра.

Наиболее адекватной потребностям в банковских учреждениях, по мнению де Лаверня, была бы система восьми или десяти регионов, каждый из которых имел бы свой главный банк и его отделения. Это предложение, по сути, было призывом к созданию некоего подобия прежней системы областных банков, но без старых ограничений.

Вероятно, наиболее влиятельными участниками дискуссии стали Воловски и Шевалье, которые были по разные стороны баррикад. Их спор включал прямой обмен мнениями. Свою карьеру Воловски начинал как адвокат, и его аргументы явно базировались скорее на юридических, нежели экономических основаниях. Шевалье же ранее, еще до поездки в Америку, сотрудничал с братьями Перейр в движении сенсимонистов. Несмотря на то, что аргументы Шевалье были гораздо хуже обоснованы, чем постулаты братьев Перейр, в дискуссии он, тем не менее, вновь оказался на позициях поддержки братьев. Нет никакого сомнения в том, что все трое пронесли через свою жизнь сенсимонистские взгляды на банковский и кредитный бизнес. В перестроенном по проекту сенсимонистов обществе банкам отводилась важная управляющая и координирующая роль.

Банки должны были отвечать за количественную и качественную оценку потребностей общества в капитале, а потому, по замыслу сенсимонистов, страна должна была располагать значительным количеством банков, которые бы специализировались на разных секторах экономики и были бы связаны с центральным банком. Рядовые банки должны были информировать центральный банк о ситуации в различных регионах и отраслях экономики, а тот, в свою очередь, распределять между ними кредиты. При обсуждении этих планов особый упор всегда делался на роли кредитной системы и необходимости рассредоточения учреждений, ответственных за распределение кредитов. [См. J. В. Vergeot, "Le Credit comme Stimulant et Regulateur de I'lndustrie - La conception saint-simmonniene, ses realisations, son application au probleme bancaire d'apresguerre."]

Будучи членом Палаты Депутатов, а затем – Сената, Шевалье обладал достаточными возможностями, чтобы привлечь внимание общественности к своим воззрениям. Его позиция состояла в следующем [письмо в Le Journal des Debats, 4 февраля 1864 г.]: поскольку свободная торговля и принципы laisser-faire стали общепринятой политикой, поскольку эра монополий казалась безвозвратно ушедшей, а конкуренция – полезной для общества, бремя доказательства тезиса о том, что аналогичные принципы не применимы к банковскому делу, должно лежать на тех, кто этот тезис поддерживает, а не на тех, кто его отрицает. Ведь, на первый взгляд, создавалось впечатление, что отвергавшие свободу в банковском бизнесе отвергали также и свободу строительства железных дорог, и свободу обмена вообще.

Шевалье знал, что это было не так, и указывал на то, что сторонники банковской монополии еще не сумели достаточно внятно объяснить причину своего особого отношения к банкам. Воловски обосновал противоположную позицию в книге внушительных размеров [La Question des Banques", 1864], которая, впрочем, не внесла ничего нового в то, что уже было сказано о предмете ранее. Книга почти целиком состояла из переложения взглядов других авторов и комментариев относительно политических тенденций в банковской сфере. Однако вклад Воловского в развитие теории во Франции не следует недооценивать, поскольку среди всех французских экономистов он был наиболее яростным защитником использования учетной ставки для контроля за денежными потоками.

Теперь мы вплотную подошли ко времени проведения во Франции Банковского Опроса (Banque Enquete) ["Enquete sur les principles et les faits generaux qui regissent la circulation monetaire et fiduciaire", 1865-66]. Причинами проведения исследования были дело Банка Савоя и увеличение учетной ставки в 1864 г. Исследование было поручено Высшему совету по сельскому хозяйству, торговле и общественным работам (Conceil superieur de l’Agriculture du commerce et des travaux publics). Шевалье и д»Эйшталь, будучи его членами, приняли участие в проведении опроса. Доклад состоял из шести томов, в сумме составлявших около пяти тысяч страниц. Помимо представителей Банка Франции, Совет призвал в качестве свидетелей всех, кто был хоть немного известен своими исследованиями денежной и банковской сфер. Среди приглашенных высказаться было и значительное число иностранных экономистов. Письменные меморандумы были представлены Томсоном Хэнки (Thomson Hankey), Вильямом Ньюмарком (Wlliam Newmarch), Р. Х. Паттерсоном (R. H. Patterson) и Дж. С. Миллем (J. S. Mill) из Англии, а также бельгийским профессором де Лавлей (de Laveley) и германским профессором Телькампфом (Tellkampf). А Уолтер Бэйджхот (Walter Bagehot) удостоился чести быть первым свидетелем, призванным Комиссией. Среди свидетелей, представлявших Францию, были те, кто уже успел ознакомить публику со своими взглядами (в частности, Воловски, Исаак Перейр, Бонне, д»Эйшталь, Обри, Лавернь, Шевалье, Курсель-Сеней, Поль Кок). К другим же, среди которых были Цернуччи (Cemusci), Кулле (Coullet) и Хорн (Horn), которые писали одновременно с проведением исследования, мы еще вернемся позже. Обобщая приведенные перед Комиссией свидетельства, нельзя сказать, что они содержали сколько-нибудь существенный вклад в теорию денег. Шевалье сделал достоянием публики свои взгляды на кредитную политику через свои вопросы, адресованные представителям Банка Франции. Он выразил сомнение в целесообразности и необходимости использования учетной ставки, да и вообще каких угодно кредитных ограничений независимо от средств их реализации, в качестве средства борьбы с оттоком золота ["Depositions de MM, les delegues et les reggents de la Banques de France", c. 81-117]. С точки зрения Шевалье, правильной политикой была бы продажа Банком своих собственных ценных бумаг («rentes») [там же, с. 112]. Шевалье особо подчеркивал недопустимость вложения капитала банка в почти непогашаемые государственные облигации, что привело бы к связыванию банковского капитала. Однако Шевалье и другие сторонники этой точки зрения, среди которых были Обри и братья Перейр, не понимали, что продажа Банком ценных бумаг привела бы к сокращению кредита в той же степени, что и в результате прямого уменьшения количества платежных обязательств, принимаемых Банком. Это лишило бы рынок краткосрочных кредитов тех средств, которые были привлечены Банком в обмен на проданные им ценные бумага, что, в свою очередь, должно было породить тенденцию к росту ставки кредитования. Школа экономической мысли, представленная Шевалье и другими, верила в то, что им удалось открыть гениальный механизм в форме операций на открытом рынке, который делал Банк более ликвидным и при этом не создавал напряжения на денежном рынке.

К этому времени большее внимание стало уделяться сравнению того влияния, которое было бы оказано на совокупный объем денег и кредита альтернативными банковскими системами. До той поры сторонники свободы банковского бизнеса ни в коей мере не сходились во мнении на этот счет. Некоторые из них считали, что свободной банковской системе не были присущи элементы, ведущие к более обширной эмиссии денег в сравнении с централизованной системой. Другие доказывали, что свободная система имела преимущество замены значительной части металлических денег фидуциарными (не обеспеченными золотом) деньгами, которые, не стоя ничего, могли выдаваться в кредит по низкой цене, благоприятствуя тем самым развитию торговли и промышленности. Идеи такого рода были откровенно инфляционными и вызвали ожесточенные атаки на свои позиции со стороны тех, чье отношение к инфляции было резко отрицательным.

Бельгийский профессор политической экономии Эмиль де Лавлей подверг критике ["Le Marche Monetaire et ses Crises depuis Cinquante Ans", 1865] экспансионистское крыло сторонников свободы банковского бизнеса по двум направлениям. Во-первых, говорил он, если предположить правоту экспансионистов в части того, что свобода ведет к расширению обращения, в результате должно произойти истощение банковских резервов драгоценных металлов, за которым следует сокращение масштабов обращения и, наконец, кризис. Более того, как подчеркивал де Лавлей, в случае большого числа банков глубина кризиса оказалась бы гораздо значительней, чем при существовании одного привилегированного банка. Последний, обладая неограниченным общественным доверием, в подобной ситуации был бы в состоянии расширить свою эмиссию. С другой стороны, считал де Лавлей, сторонники свободы ошибаются в своих расчетах на то, что защищаемая ими система способна обеспечить более благоприятные условия кредитования в момент циклического подъема. Напротив, де Лавлей был вполне убежден, что свободная система потребовала бы еще больший объем резервов, тем самым уменьшая масштабы обращения. Сам же де Лавлей соглашался признать свободную систему лишь при условии неограниченной ответственности банков.

Как раз в этот момент была предпринята атака на банкноты вообще. Она была инициирована Цернуччи. ["Mecanique de 1'echange," 1865 и "Contre le Billet de Banque", 1865; последняя из работ является свидетельством в рамках Банковского Опроса.] Он заявил, что вопрос о том, должна ли быть разрешена эмиссия большому или ограниченному числу банков, отнюдь не является жизненно важным. Настоящая же проблема состоит в том, должна ли быть эмиссия банкнот разрешена вообще. Эмиссия банкнот ведет к подрыву богатства обладателей металлических денег, обесценивая их стоимость. Если банкноты и имеют право на хождение, то лишь в качестве сертификатов на депонированное золото. Фидуциарная, или необеспеченная эмиссия, по мнению Цернуччи, должна полностью прекратиться. Цернуччи, тем не менее, присоединил свой голос к требованиям о свободе банковского бизнеса, поскольку был убежден в том, что если всем будет разрешено выпускать банкноты, ни один человек не захочет их принимать и вскоре они попросту исчезнут сами собой. Такое же отношение к банкнотам было и у Модеста (Modeste) ["Le Billet des Banques d'Emission et la Fausse Monnaie" в Le Journal des Economistes, Vol. III за 15 августа 1866 г.]. Курсель-Сеней, Дю Пьюнод и Маннекен вступили в бой по другую сторону баррикад. [Courcell-Seneuil, "Le Billet de Banque n'est pas Fausse Monnaie" в том же журнале, в номере за 15 сентября 1866 г. См. также письмо Дю Пьюнода в том же номере, ответ Модеста в октябрьском номере и статью Маннеке в номере за декабрь.]

Пожалуй, наилучшее описание точки зрения сторонников централизованного банковского дела было дано Кулле ["Etudes sur La Circulation Monetaire", 1865]. Он представил вниманию читателя достоинства и недостатки каждой из альтернатив, заключив свой анализ выводом о большей предпочтительности монополии и централизации. Кроме того, Кулле оправдывал проведение традиционной границы между долговыми обязательствами банков (банкнотами), с одной стороны, и коммерческими векселями и депозитами – с другой. Он считал, что принятие банкнот к платежу содержало элемент принудительности; в ситуации же обесценения банкнот страдали отнюдь не те, кто имел возможность получить банковские кредиты на льготных условиях и тем самым нажиться на расширении эмиссии – ведь к моменту обесценивания банкноты уже переходят к третьим лицам [Там же, с. 78-80: Нами показано, что простые и переводные векселя, а также обещания по уплате определенному лицу в определенный день могут иметь хождение лишь среди лиц, хорошо известных друг другу; ведь для обращения этих бумаг требуется проверка векселя, индоссамента, его денежная оценка, новые и дополнительные гарантии цедента цессору... Если эти обещания остаются невыполненными в срок, держателям бумаг лишь остается корить себя за недостаток предусмотрительности и собственную неразборчивость... Все сказанное выше о векселях в полной мере относится и к банковским депозитам. Ничто не заставляет человека депонировать свои деньги в определенном месте; полностью свободный выбор предопределен исключительно личными предпочтениями человека. Если бы векселя на предъявителя и до востребования имели хождение, как другие виды денежных документов, среди ограниченного круга лиц, если бы их передаче могло предшествовать внимательное изучение ее условий и передача эта сопровождалась бы предоставлениями цедентом гарантий цессору, власти могли бы спокойно оставаться в стороне... Однако все знают, что так не бывает."].

Купле считал, что свобода эмиссии приведет к ее же саморазрушению, придерживаясь, таким образом, позиции, схожей с точкой зрения Цернуччи, хотя и не столь категоричной. Он предполагал, что в результате многочисленных банкротств, на которые была обречена свободная система, должно было произойти одно из двух: либо люди, видя контраст между состоянием большинства рядовых банков и положением нескольких или даже одного самого сильного из них, в будущем стали бы доверять лишь этим немногим или этому единственному банку, установив тем самым монопольную систему de facto; либо свободная система была бы отвергнута как таковая и банкноты исчезли бы вообще. Если же построение системы добротно организованных и солидных банков все-таки оказалось бы возможным, результатом плюрализма, по мнению Купле, стало бы отнюдь не снижение ставки процента, а ее рост: ведь банки стремились бы даже в нормальных условиях удерживать значительные резервы. Даже во времена стабильности и при заданном количестве денег в обращении совокупные резервы множества банков должны превышать сумму резервов единственного банка. Централизация резервов, являясь источником силы во времена кризисов, была еще одним плюсом централизованной системы. Таким образом, преимущества монополии были в глазах Купле куда более весомыми, чем опасность того, что государство злоупотребит своей властью над единственным эмиссионным банком.

Позицию сторонников свободы наилучшим образом представил Ж. Э. Хорн ["La Uberte des Banques", 1866]. Первым делом он отверг аргумент королевской привилегии с экономической точки зрения [там же, с. 62]. Подчеркивая тот факт, что первым чеканку монет освоил частный бизнес, Хорн указал на две вероятные причины, по которым эта деятельность была затем узурпирована государством в качестве исключительного королевского права. Первой было стремление облегчить обращение монет в качестве средства обмена на более обширных территориях. В те времена государство было единственным институтом, который обладал достаточной репутацией, чтобы создать у населения необходимую уверенность в качестве монет. Имея гарантию государства в соответствии веса и пробы металла номиналу монет, люди могли принимать их без предварительного взвешивания и апробирования. Второй причиной было то, что чеканка монет оказалась наиболее удобной для короля формой сбора своих доходов. В наши дни, продолжал Хорн, эта деятельность перестала быть необходимой в качестве источника пополнения бюджета. [Как бы то ни было, даже в наши дни вексельная эмиссия представляет собой важнейший источник бюджета военного времени.] Кроме того, государство перестало оставаться единственным институтом, способным обеспечить обслуживание монетного обращения. Если бы такие фирмы, как парижский Ротшильд (Rothschild) или лондонский Бэринг (Baring), взялись за чеканку монет, их монеты принимались бы публикой столь же охотно, как и государственные.

Хорн вместе с Шевалье и Курсель-Сенеем, а также многими другими менее известными участниками дискуссии отвергали тезис о том, что банкноты являются деньгами. Этот вопрос стал одной из главных тем дискуссии между вышеупомянутыми авторами и Воловски. Во многих случаях этот тезис Хорна использовался (часто довольно неоправданно) лишь для того, чтобы «вывести» банкноты за пределы королевской привилегии чеканить монеты. Спор этот, таким образом, представлял собой не более чем дискуссию софистов с софистами. Немало перьев было поломано в ходе этой дискуссии, предметом которой при ближайшем рассмотрении оказалась суть определений. Вопрос на самом деле заключался в том, должны ли два понятия, обладающие одной и той же характерной чертой, обозначаться одним и тем же термином; или же эти понятия, по причине несовместимости, по другой своей черте надо жестко противопоставить друг другу. Воловски определял банкноты как деньги, поскольку и монеты, и банкноты оказывают похожее влияние на торговлю и цены. Шевалье же и другие настаивали на необходимости всегда рассматривать банкноты просто в качестве заменителей монет, причем при любых условиях конвертируемых в них, поскольку подход, не принимающий условия жесткой конвертируемости, неминуемо приведет к сверхэмиссии и неограниченному обесцениванию банкнот.

Касаясь недостатков привилегированной монополии, Хорн обращал внимание на большую вероятность отмены обязательств такого банка выплачивать металлические деньги, что неизменно приведет к выпуску необеспеченных бумажных денег вместо банкнот, конвертируемых в монеты. Приближаясь к ситуации неплатежеспособности, находящийся под государственной опекой банк всегда рассчитывал на правительственную помощь в деле освобождения от своих обязательств принимать к оплате банкноты. Это делало банкротство законным, тем самым, спасая банк от необходимости ликвидации со всеми сопутствующими штрафами и издержками. История привилегированных банков, без всякого сомнения, полна банкротств. Если бы эмиссионным банкам стало очевидно, что они однозначно и неизбежно несут ответственность за все свои действия и их последствия, политика таких банков обрела бы такую же взвешенность, как и решения любой другой фирмы [там же, с. 396]. Наконец, как подчеркивал еще ранее Шевалье ["Злоупотребление дошло до такой степени, что легкость эмиссионной деятельности банков сделало их просто незаполненным холстом для банкнот правительства, что вскоре приводило к неизбежному банкротству банка." Цитируется по Wolowski, "La Banque d'Angleterre", с. 199], при централизованной системе правительство всегда испытывало соблазн воспользоваться своей властью над привилегированным банком.

Конечно, никакая из систем не исключала наступления банкротства. Однако в условиях плюрализма обесценивались банкноты одних лишь прогоревших фирм, тогда как в ситуации привилегированной монополии легализованная приостановка денежных выплат и, следовательно, обесценение, касается всего объема эмиссии. Более того, если в условиях свободы некоторые банки и приостановили бы денежные выплаты, неспособность быстро возобновить их привела бы к окончательному краху этих банков в результате конкуренции со стороны их нормально функционирующих соперников. Приостановки денежных выплат, таким образом, были бы не столь продолжительны.

Банковская свобода в полном смысле этого слова, то есть то, к чему склонялся Хорн, представляла собой систему, при которой создание компаний в банковском бизнесе, будь то эмиссионная, кредитная либо депозитная деятельность, подчинялась бы тем же правилам, что и в других отраслях [там же, с. 392]. Правила же эти должны были быть направлены, в основном, на предотвращение махинаций. При этом, однако, Хорн считал нормальным желание людей внести в эти правила дополнения, относящиеся исключительно к компаниям, занимающимся эмиссией банкнот [там же, с. 414]. Это было связано с тем, что, вдобавок к акционерам и партнерам такой компании, на сцене появлялся еще третий участник событий. Сюда входили те, кто, даже в какой-то мере вынужденно, принимал банкноты не из первых рук. В этом смысле Хорн считал оправданным принятие в Соединенных Штатах законодательства 1863 г., хотя и не относился к такого рода законам как к неизбежному явлению.

Разделяя традиционные взгляды банковской школы, Хорн полагал, что причиной кризиса не может быть сверхэмиссия банкнот, поскольку обращение не способно вобрать в себя ничего сверх того, что было бы достаточно для удовлетворения реального спроса. Банки, таким образом, совершали ошибки вовсе не в размерах эмиссии, а скорее в направлении инвестирования своих средств. Кризисы, по Хорну, вызывались нехваткой капитала в обращении. В периоды «чрезмерного инвестирования» слишком много капитала изымалось из обращения и превращалось в основной капитал до тех пор, пока не становилось ясно, что не хватает «вспомогательных материалов», необходимых в дополнение к нему. [Там же, на с. 125: "Не хватает масла для смазки машин, нет воды для отопительных систем, все предприятия вынуждены будут проходить через испытания; самые солидные пройдут с трудом; менее сильные остановятся; слабые же взорвутся."]

Спор между Воловским и Шевалье продолжался на протяжении еще нескольких лет, а их переписка по этому вопросу была впоследствии опубликована Воловски ["La Banque d'Angleterre et les Banques d'Ecosse," 1857]. В последний раз для заявления собственной позиции взял слово и Курсель-Сеней ["La Banque Libre; expose des fonctions du commerce de banque et de son application a I'agriculture suivi de divers ecrits de controverse sur la liberte des banques", 1867]. Как и прежде, он обращал внимание на катастрофическую нехватку банковских учреждений в провинции вообще и бедственное положение кредитования сельского хозяйства в частности. Ни Курсель-Сеней, ни Хорн не принадлежали к части приверженцев свободы в банковском бизнесе, верившей в то, что следствием свободы стало бы расширение эмиссии и снижение учетной ставки. В условиях конкуренции, считал Курсель-Сеней, рост эмиссии и снижение ставки процента вовсе не являются очевидными фактами. Снижение ставки, даже если бы оно и произошло, с его точки зрения, имело бы причиной вовсе не расширение эмиссии, а аккумулирование и последующее использование не задействованных доселе сбережений. Курсель-Сеней был наиболее непримиримым борцом за свободу банковской деятельности, причем в такой же форме, в какой свобода понималась во всех остальных сферах промышленности и торговли. Он отказывался рассматривать применение каких бы то ни было специальных мер регулирования по отношению к банковской сфере и с гневом отвергал любимый сторонниками ограничений тезис ["Они говорят так, как будто банкам все равно, обанкротятся они или нет, то есть, как будто во главе банков стоят исключительно люди, готовые пойти на мошенническое банкротство. Нам же представляется, что такие личности, хотя и многочисленны, являются исключением в мире коммерции, и обычно не они пользуются доверием публики."] о том, что, в отличие от других сфер экономики, банки нельзя заставить нести ответственность за последствия совершенных ими ошибок.

Здесь необходимо вспомнить, что вплоть до 1844 г. в Англии постоянно звучали жалобы на то, что усилия Банка Англии по сокращению масштабов кредитования с целью противостоять оттоку золота из страны всегда полностью нейтрализовывались отказом рядовых банков присоединиться к такого рода политике. Довод о нечувствительности эмиссионных банков к ситуации на валютном рынке использовался в качестве аргумента против дарования им эмиссионных прав. Этот же довод в немного более усложненном виде был приведен Клеманом Жюгларом (Clement Juglar) ["Du Change et de la Uberte d'Emission", 1868], который использовал его для обоснования определенного типа централизации. Жюглар утверждал, что условия плюрализма делали затруднительным с практической точки зрения распределение спроса на золото из за рубежа. Это было связано с тем, что проведение коммерческих операций с центрами торговли за границей, как правило, концентрировалось в крупных городах. Соответственно спрос на золото приходился на функционировавшие там банки. В то же время все прочие банки, не будучи подвержены утечке резервов, не имели стимулов следить за своей эмиссией. Из этого Жюглар делал вывод, что наилучшим вариантом была бы свободная и конкурентная система с огромным количеством распределенных по всей стране банков, но которая в то же время контролировалась бы из единого центра Банком Франции, действовавшим в качестве клиринговой палаты. Главной целью центрального банка, по Жюглару, было упрощение клиринговых операций и, вследствие этого, придание банкам, расположенным вдали от центров торговли, чувствительности к тем силам, которые приводят к сокращению денежной массы. Однако вызывает сомнение, что введение в банковскую систему элемента наподобие Банка Франции было необходимым условием осуществления клиринга. В отсутствии разного рода искусственных препятствий, обладающие соответствующими средствами связи банки могли бы сами взять на себя осуществление клиринговых функций. Таким образом, если бы одна группа банков (А), расположенных в Париже либо вблизи портов, подвергалась бы оттоку золота из своих резервов за рубеж и была бы, в отличие от другой группы (В), вынуждена сокращать объемы своей эмиссии, в обращении осталось бы относительно меньше банкнот банков (А). Клиринговый баланс оказался бы смещенным в пользу последних, и они могли бы предъявлять претензии на золотые резервы банков (В). Банки (В) были бы вынуждены уменьшить размеры своих обязательств, вследствие чего общее сокращение обращения оказалось бы равномерно распределенным по всей банковской системе. Те сложности, на которые Жюглар обратил внимание как на первостепенную проблему, были скорей надуманными, нежели реальными, и уж ни в коей мере они не являлись достаточной причиной существования институтов, наделенных такими привилегиями и таким исключительным положением, как Банк Франции. Жюглар на практике был сторонником смешанной системы, в которой эмиссионные права предоставлялись бы конкурирующим банкам, но в которой, вместе с тем, существовал бы и обладающий контрольными функциями центральный банк. Все это должно было выглядеть как нечто среднее между свободным банковским бизнесом в чистом виде и системой с единственной привилегированной монополией, бывшей в моде во Франции того времени.

Какова же связь между школой сторонников свободного банковского бизнеса и банковской школой с одной стороны, а также между приверженцами централизованной банковской системы и денежной школой с другой? Естественно предположить, что в обоих случаях эта связь является весьма тесной. То, что большинство сторонников свободы одновременно являлись и приверженцами банковской школы, отрицавшей возможность сверхэмиссии банкнот до тех пор, пока поддерживалась их конвертируемость в золото, было особенно заметно во Франции. Брассер, Хорн, Курсель-Сеней, Кок и Маннекен были среди наиболее убежденных теоретиков банковской школы. Цернуччи же составлял исключение. Он был представителем наиболее консервативного крыла денежной школы, не просто считавшего, что объем фидуциарной эмиссии должен быть ограничен и эмиссия, выходящая за установленные пределы, должна полностью обеспечиваться золотом, а выступавшего за полное запрещение фидуциарной эмиссии вообще. Однако Цернуччи поддерживал свободу банковского бизнеса лишь в силу довольно странного довода, приводившегося нами ранее и гласившего, что такая система сама по себе разрушила бы банковскую эмиссию.

Соответственно, вера в постулаты школы централизованной банковской системы обычно сопровождалась и поддержкой принципов денежной школы. Исключение здесь составлял Купле, который не принимал установление каких бы то ни было пределов на размеры фидуциарной эмиссии до тех пор, пока существовал всего один эмиссионный банк.

Одновременно с этим в среде противников неограниченных эмиссионных прав Банка Франции разгоралась дискуссия об относительных преимуществах фиксирования предела фидуциарной эмиссии и фиксирования доли обязательных резервов. Последнее явилось довольно-таки вольной трактовкой денежной доктрины. Воловски был великим почитателем Закона Пила, да и Цернуччи предпочитал его методу контроля за эмиссией с помощью фиксирования доли обязательных резервов. Цернуччи объяснял это тем, что применение последнего вело к более плачевным последствиям во времена изъятия драгоценных металлов. Тем не менее, Леоне де Лавернь и Адольф д’Эйшталь высказывались в пользу второго метода.

К началу 70-х годов прошлого века внимание теоретиков денежного обращения постепенно стало перемещаться на так называемую биметаллическую проблему. И Воловски, и Цернуччи оказались среди сторонников сохранения двойного стандарта.

Текущие котировки Forex
предоставлено: dealing24
SYMBOL BID ASK  
Forex блог Алексея Пирогова и Forex каталог.
Записи в RSS Комментарии в RSS Войти
Rambler's Top100