2.4. НАВСТРЕЧУ ОТКРЫТОМУ ОБЩЕСТВУ

Кризис мирового капитализма Комментарии (2) »

В предшествующих главах я рассмотрел недостатки рыночного механизма и несколько предложений по их исправлению. Теперь я перехожу к более трудной задаче: обсуждению изъянов нерыночного сектора общества. Они более серьезны, чем сбои рынка, о которых я говорил. Эти изъяны состоят в недостаточном внимании к социальным ценностям, в подмене подлинных ценностей деньгами, в недостатках представительной демократии в некоторых регионах мира и ее отсутствии в других частях, а также в отсутствии настоящего международного сотрудничества. Этот список недостатков нельзя считать полным, но и он представляет собой мощный вызов обществу.

Отличие рыночных ценностей от социальных

Я испытывал большие трудности на протяжении всей книги при обсуждении взаимосвязи между рыночными и социальными ценностями. Проблема не в том, чтобы установить факт различия между ними; трудность состоит в обсуждении содержания и характера социальных ценностей. Рыночные фундаменталисты склонны пренебрегать социальными ценностями, утверждая, что каковы бы они ни были, они проявляются в поведении на рынке. К примеру, если люди хотят заботиться о других людях или защитить окружающую среду, они способны выразить свои чувства, потратив деньги на соответствующие цели, а их альтруизм станет частью ВНП — точно так же, как потребление предметов роскоши. Чтобы доказать, насколько эта аргументация ошибочна, мне не нужно прибегать к абстрактным рассуждениям, которых уже было предостаточно; я могу опереться на собственный опыт.

В качестве анонимного участника финансовых рынков мне никогда не приходилось оценивать социальных последствий своих действий. Я сознавал, что при определенных обстоятельствах эти последствия могут оказаться пагубными, но я оправдывал себя тем, что играю по правилам конкурентной игры, и если бы я налагал на себя дополнительные ограничения, то проигрывал бы. Более того, я понимал, что мои угрызения совести ничего не изменят в реальном мире, учитывая преобладание на финансовых рынках эффективной или почти совершенной конкуренции; если бы я перестал действовать, кто-то занял бы мое место. Решая вопрос, какие акции или валюты купить или продать, я руководствовался лишь одним соображением: максимизировать свою прибыль, сопоставив риски и вознаграждение. Мои решения относились к событиям, имевшим социальные последствия: покупая акции Lockheed и Northrop после того, как их руководителей обвинили во взяточничестве, я помогал поддержать цены их акций. Когда я продавал «короткие» позиции фунта стерлингов в 1992 г., моим контрагентом выступал Банк Англии, и я опустошал карманы британских налогоплательщиков. Но если бы я попытался учитывать еще и социальные последствия своих действий, то это опрокинуло бы все мои расчеты в части соотнесения риска и вознаграждения и мои шансы добиться успеха снизились бы. К счастью, мне не надо волноваться из-за социальных последствий — они все равно бы произошли: на финансовых рынках имеется достаточное количество игроков, так что один участник игры неспособен оказать заметное влияние на результат. Участие моей социальной совести в процессе принятия решений ничего не изменило бы в реальном мире. Великобритания все равно девальвировала бы свою валюту. Если бы я тогда не проявлял целеустремленности в получении прибыли, это отразилось бы только на моих результатах.

Я сознаю, что приведенная аргументация применима исключительно к финансовым рынкам. Если бы мне пришлось иметь дело с людьми, а не с рынками, я бы не смог избежать морального выбора и не смог бы также успешно делать деньги. Я благословляю судьбу за то, что она привела меня на финансовые рынки и позволила не замарать руки [38]. Анонимные участники рынка в основном освобождены от морального выбора, пока они играют по правилам. В этом смысле финансовые рынки не аморальны, этот аспект социальной жизни им вообще чужд.

Указанная особенность рынков делает еще более настоятельной необходимость формирования регулирующих их правил. Анонимный игрок может игнорировать моральные, политические и социальные соображения, но если смотреть на финансовые рынки с позиций общества, то такими соображениями пренебрегать нельзя. Как мы видели, финансовые рынки могут вести себя как катящийся шар, который опрокидывает на своем пути целые экономики. Хотя игра по правилам и оправдывает наши действия, мы не вправе быть безразличными к правилам, по которым мы играем. Правила разрабатываются властями, но в демократическом обществе власти избираются игроками. Коллективные действия могут оказать более непосредственное влияние. Например, бойкот южноафриканских инвестиций оказался успешным и содействовал смене режима в Южной Африке. Но Южная Африка была исключением, поскольку в отношении нее была предпринята коллективная акция. Обычно социальные ценности не находят отражения в поведении на рынке индивидуальных участников, а потому они нуждаются в какой-то иной форме проявления.

Действие на рынке и формулирование правил — это две разные функции. Было бы ошибкой ставить знак равенства между рыночными ценностями, которыми руководствуются индивидуальные участники рынка, и социальными ценностями, которыми следует руководствоваться при формулировании правил. К сожалению, это различие отчетливо видно далеко не всегда. Коллективное принятие решений в современных демократических обществах — это во многом соревнование между конкурирующими интересами. Люди стремятся приспособить правила к своим интересам. Иногда они прибегают к лоббированию, и тогда может случиться забвение моральных соображений — что явно недопустимо.

Социальные ценности имеют значение не только при формулировании правил для участников рынка (например, правил, запрещающих «инсайдерам» вести торговлю, т.е. тем, кто обладает «внутренней» информацией), но и при обслуживании общественных потребностей — безопасности населения, образования или защиты окружающей среды. Многие из таких услуг могут предоставляться на коммерческой основе. Существуют платные дороги, частные образовательные учреждения и тюрьмы, управляемые коммерческими фирмами; можно продавать права на выбросы вредных веществ. Где провести линию между государственным и частным, а проведя эту линию, как регулировать предоставление такого рода услуг частными фирмами, — следует решать коллективным способом.

Все это выглядит достаточно просто; настоящие же трудности начинаются, как только осознается различие между рыночными и социальными ценностями. Как они соотносятся между собой? Рыночные ценности определенно отражают интересы конкретного участника рынка, тогда как социальные ценности имеют отношение к интересам общества в целом, — как их представляют себе его члены. Рыночные ценности можно измерить в денежном выражении, но относительно социальных ценностей возникает проблема. Их трудно определить и еще труднее измерить. Чтобы оценить прибыль, достаточно взглянуть на нижнюю строку баланса. Но как измерить социальные последствия того или иного действия? Действия имеют непредвиденные последствия, которые находят отражение во всех статьях баланса. Их невозможно свести к общему знаменателю, поскольку они по-разному отражаются на разных людях. Будучи филантропом, я превосходно знаю, какие возможны «непредвиденные» последствия, и пытаюсь взвесить их. Но я располагаю неоспоримым преимуществом — я сам себе хозяин. В политике решения приходится принимать коллективным образом, поэтому оценить результаты намного сложнее. Когда разные люди предлагают различные способы действий, связь между намерениями и последствиями становится крайне неопределенной. Неудивительно, что политический процесс функционирует менее эффективно, чем рыночный механизм.

Недостатки политического процесса приобрели еще большую остроту, когда экономика стала превращаться в мировое хозяйство — становиться поистине глобальной, а рыночный механизм стал проникать в такие сферы общества, которые ранее находились вне рыночных отношений. Нетрудно понять, почему так происходит. Как я уже говорил, социальные ценности отражают заботу о других людях. Они подразумевают некую общину, к которой мы принадлежим. Будь я действительно независимым и не связанным с другими людьми, у меня не было бы серьезной причины думать о них, если не считать собственных пристрастий; внешние влияния, исходящие от общины, к которой мы принадлежим, тогда бы отсутствовали. Однако рыночная экономика не функционирует как некая община, еще меньше это относится к мировой экономике. В результате давление извне во многом ослаблено. Желание принадлежать к общине может сохраняться — можно даже утверждать, что оно внутренне присуще человеческой природе. Однако на рынке, основанном на сделках, в отличие от рынка, основанного на отношениях, — мораль может стать обузой. В условиях высококонкурентной среды люди, озабоченные проблемами отношений с другими людьми, преуспевают меньше тех, кто не отягощен моральными соображениями. Таким образом социальные ценности претерпевают то, что можно было бы назвать процессом нежелательного естественного отбора. Беспринципные люди оказываются в выигрыше. Таков один из наиболее тревожных аспектов мировой капиталистической системы.

Однако такая аргументация начинает наталкиваться на логические неувязки. Если люди решают пренебречь своими социальными обязательствами, то кто может сказать, что они ими пренебрегли? На каком основании преобладающие социальные ценности могут считаться ущербными, если они действительно преобладают в обществе? Где критерий, по которому можно судить о социальных ценностях? В этой сфере не существует объективного критерия, который имеется в естественных науках.

Я постараюсь преодолеть указанную трудность, сравнив политический процесс с рыночным механизмом. Мне удалось показать недостатки финансовых рынков, поскольку у меня был некий стандарт, с которым их можно было сравнивать, а именно — равновесное состояние. Я пытаюсь сделать то же применительно к политическому процессу, сопоставив его с рыночным механизмом.

Я пытаюсь подчеркнуть два взаимосвязанных момента. Один состоит в следующем: в связи с распространением меркантильных ценностей и их влиянием на политику, политический процесс менее эффективно обслуживает общественные интересы, чем в то время, когда люди были более чувствительными к социальным ценностям или «гражданским добродетелям». Второй момент заключается в том, что политический процесс менее эффективно корректирует собственные эксцессы, по сравнению с рыночным механизмом. Оба эти соображения подкрепляют друг друга рефлексивным образом: рыночный фундаментализм подрывает демократический политический процесс, а эффективность политического процесса не служит мощным аргументом в пользу рыночного фундаментализма. Институтам представительной демократии, которые успешно функционировали в США, в значительной части Европы и многих других странах, теперь угрожает опасность, а гражданские добродетели, утраченные однажды, возродить трудно.

Представительная демократия

Предполагается, что демократия обеспечивает механизм для выработки коллективных решений, которые наиболее полно отвечают интересам общества. Считается, что при принятии коллективных решений она позволяет добиться той же цели, которая достигается с помощью рыночного механизма при принятии индивидуальных решений. Граждане избирают представителей, которые сообща принимают коллективные решения путем голосования. Таков принцип представительной демократии. Она предполагает определенный вид отношений между гражданами и их представителями. Кандидаты встают и рассказывают гражданам, на каких идеях будет строиться их политика, а граждане затем выбирают человека, чьи идеи ближе всего к их собственным. Таким представителем в доброе старое время был Джефферсон с той разницей, что во время кампании он оставался дома. Демократический процесс предполагает честность точно так же, как понятие совершенной конкуренции предполагает совершенное знание. Такое допущение, конечно же, нереалистично. Кандидаты уже давно поняли, что у них больше шансов быть избранными, если они будут говорить избирателям то, что их избиратели хотели бы услышать, а не то, что кандидаты думают на самом деле. Это — не фатальный изъян, поскольку система предусмотрела и его. Если кандидаты не выполняют своих обещаний, то их можно снять с должности. В этом случае сохраняются близкие к равновесным условия. Избиратели не всегда получают именно тех представителей, которые им нужны, но они в состоянии исправить свои ошибки в ходе следующего раунда выборов.

Однако в результате рефлексивного процесса условия могут существенно отклониться от равновесного состояния. Кандидаты находят способы заполнить разрыв между обещаниями и действиями. Они проводят опросы общественного мнения и групповые собрания с целью выяснить, что хотели бы услышать избиратели, и строят свои заявления таким образом, чтобы они соответствовали желаниям электората. В итоге обеспечивается соответствие между заявлениями кандидатов и пожеланиями избирателей, однако происходит это неверным путем: обещания кандидата соответствуют ожиданиям электората, вместо того чтобы выбор пал на кандидата, чьи идеи отвечали бы идеям избирателей. Избиратели так и не получают представителей, которых они хотели бы иметь; их постигает разочарование, и они теряют веру в процесс.

Избиратели, конечно, тоже не безупречны. Предполагается, что они избирают представителей, которые будут руководствоваться подлинными интересами общины, но они ставят свои узко эгоистические интересы выше интересов общины. Кандидаты в свою очередь апеллируют к тем же узко эгоистическим интересам индивидов. А так как кандидаты неспособны учесть всех интересов, особенно если последние конфликтуют друг с другом, они практически вынуждены отдать предпочтение некоторым. Процесс деградирует еще больше, когда избиратели перестают реагировать на обман и ложь кандидатов, пока они представляют личные интересы избирателей. Деградацию можно считать завершенной, когда в дело вступают деньги. Конечно же, в США рассчитывать на избрание могут только те кандидаты, которые отдали предпочтение определенным интересам. Когда же электорат уже не ждет от кандидатов честности, а судит о них лишь по их способности быть избранными, наступают условия, весьма далекие от равновесных. Динамическое неравновесие усиливается в результате той роли, которую играет в ходе выборов телевизионная реклама. Коммерческие объявления заменяют честные заявления об убеждениях и придают еще больший вес деньгам, поскольку рекламу надо оплачивать. Таковы преобладающие ныне социальные условия.

Сопоставьте эти условия с бумом конгломератов, который я охарактеризовал выше. Руководство конгломератов воспользовалось ошибками в оценках доходов инвесторами. Оно обнаружило, что способно повысить доход в расчете на акцию, пообещав увеличить доходы с помощью приобретения других предприятий. Этот процесс аналогичен тому, когда избирателям говорят именно то, что они хотят услышать. То и другое — примеры динамического неравновесия. Но между этими процессами имеется существенная разница!

Бум конгломератов был скорректирован последующим спадом. Это был также более или менее случайный эпизод, хотя аналогичные эпизоды по-прежнему случаются. Рынки, конечно, способны корректировать свои эксцессы: за рынком «быков» следует рынок «медведей». Представительной демократии это, похоже, удается менее успешно. Верно, что правительства и законодательные органы регулярно меняются по воле электората; так задумана система. Но демократия, как представляется, неспособна исправить собственные эксцессы; напротив, похоже, что она все более отходит от равновесного состояния. Подтверждением правильности приведенного анализа служит растущая неудовлетворенность избирателей.

Такая неудовлетворенность наблюдалась и раньше. В период между двумя мировыми войнами она привела к краху демократии и возникновению фашизма в нескольких европейских странах. В настоящее время неудовлетворенность проявляется иным образом. Демократии ничто серьезно не угрожает ни в одной из стран центра мировой капиталистической системы, и она — фактически на подъеме в странах периферии. Однако политический процесс продолжает подвергаться дискредитации. Вместо этого люди связывают все больше надежд с рыночным механизмом, что способствует распространению рыночного фундаментализма. Неудачи политики становятся самым веским аргументом в пользу предоставления рынку большей свободы. Рыночный фундаментализм, в свою очередь, способствовал становлению мировой капиталистической системы, а последняя сузила возможности государства гарантировать социальное обеспечение своим гражданам, что послужило еще одним подтверждением неудач политики, по меньшей мере применительно к гражданам, которые нуждаются в социальном обеспечении. В рефлексивном процессе трудно отделить причину от следствия. Сравнение с бумом конгломератов помогает показать, насколько политика уклонилась от равновесия. В этом контексте равновесие означало бы, что политический процесс соответствует ожиданиям электората.

Приведенная аргументация нуждается в одной оговорке. Я подчеркиваю способность рынков корректировать свои эксцессы как раз в тот момент, когда финансовые рынки, возможно, утратили эту способность. Инвесторы потеряли веру в основополагающие рыночные принципы. Они понимают, что речь идет о том, чтобы делать деньги, а не заботиться о каких-то ценностях. Многие былые принципы утрачены, а те, кто их по-прежнему придерживается, понесли убытки — в отличие от тех, кто считает, что наступает новая эра. Вывод о том, что мы далеко отклонились от равновесного состояния, только становится более убедительным, если согласиться, что рынки также лишились былого якоря.

То, что справедливо в отношении политики, в равной мере относится к социальным ценностям. Социальные ценности во многих отношениях уступают рыночным ценностям. Их нельзя выразить количественно, их даже нельзя четко определить словесно. Их невозможно свести к общему знаменателю — деньгам. Тем не менее сложившаяся община имеет четко сформировавшиеся ценности; ее члены могут придерживаться или нарушать их, ценности могут поддерживать членов общины или подавлять их, но эти ценности по меньшей мере известны членам. Но мы не живем в такого рода общине. Нам уже стало трудно решить, что есть добро и зло.

Отсутствие морали у рынков подорвало мораль даже в тех сферах, где общество не может без нее обойтись. Согласие в отношении моральных ценностей отсутствует. Монетарные ценности куда менее двусмысленны. Их не только можно измерить, но и можно быть уверенным, что люди вокруг нас дорожат ими. Они убеждают в том, что социальные ценности отсутствуют.

Социальные ценности, возможно, менее определенны, чем рыночные, но без них общество существовать не может. Рыночным ценностям придали статус социальных ценностей, но они неспособны выполнять эту функцию. Они предназначены для принятия индивидуальных решений в условиях конкурентной среды, но они плохо подходят для принятия коллективных решений в ситуации, предполагающей сотрудничество наряду с конкуренцией.

Было допущено смешение функций, что подорвало процесс коллективного принятия решений. Рыночные ценности не могут заменить общественное сознание или, используя старомодное выражение, гражданские добродетели. Во всех случаях, когда пересекаются политика и деловые интересы, существует опасность, что политическое влияние будет использовано в деловых целях. Согласно прочно утвердившейся традиции, выборные лица должны заботиться об интересах своих избирателей. Но где провести водораздел между законным и незаконным? Предпочтение, отдаваемое интересам бизнеса, а также эгоистический интерес политиков отодвинули разделительную линию за грань, которую многие избиратели считают допустимой; отсюда — разочарование и неудовлетворенность. Они заметны как во внутренней, так и в международной политике. В сфере международных отношений ситуация усугубляется тем, что в условиях демократии внешняя политика во многом диктуется внутренними политическими соображениями. Эта тенденция особенно заметна в США, где четко видны различия между этническими избирательными блоками; у французского правительства еще более заметна традиция проталкивать интересы бизнеса с помощью политических средств. Знакомый мне президент одной восточноевропейской страны был шокирован тем, что во время встречи с Жаком Шираком французский президент потратил большую часть времени на то, чтобы убедить собеседника в пользу французского покупателя в рамках одного приватизационного проекта. Я уже не говорю о продаже оружия.

Коррупция существовала всегда, но в прошлом люди ее стыдились и как-то пытались ее скрыть. Но теперь, когда мотив прибыли возведен в ранг морального принципа, политики в ряде стран стыдятся, если не воспользуются преимуществами своего положения. Я мог лично наблюдать это в странах, где у меня имеются фонды. Особенно широким размахом коррупции отличается Украина. Я изучал положение в африканских странах и пришел к выводу, что народы в странах с богатыми ресурсами и в странах, лишенных ресурсов, одинаково бедны; единственное различие состоит в том, что правительства в богатых ресурсами странах значительно более коррумпированны.

Тем не менее отвергать коллективное принятие решений только потому, что оно неэффективно и сопряжено с коррупцией, это все равно, что отказываться от рыночного механизма только потому, что он нестабилен и несправедлив. В том и другом случае побуждение продиктовано неспособностью мириться с тем, что все созданные людьми конструкции несовершенны и требуют улучшения.

Господствующие ныне теории рыночного механизма и представительной демократии сформировались под влиянием эпохи Просвещения, и, даже не сознавая этого, они трактуют реальность так, как будто она не зависит от мышления участников. Предполагается, что финансовые рынки исключают будущее, которое было бы независимым от сегодняшних оценок. Предполагается, что выборные лица придерживаются определенных ценностей, независимых от их желания быть избранными. Так уж устроен мир. Ни рыночный механизм, ни представительная демократия не оправдывают связываемых с ними ожиданий. Но это не причина отказываться от них. Надо лишь признать, что совершенство недостижимо и надо работать над исправлением недостатков существующих структур.

Рыночные фундаменталисты не приемлют коллективного принятия решений ни в какой форме, так как оно лишено автоматического механизма исправления ошибок, присущего рынку и предположительно ведущего к равновесию. Они утверждают, что общественный интерес лучше всего обеспечивается косвенным путем, когда людям позволяют добиваться собственных интересов. Они возлагают надежду на «невидимую руку» рыночного механизма. Но такая надежда неосновательна по двум причинам. Во-первых, коллективный интерес не находит проявления в поведении на рынке. Корпорации не ставят цели создавать рабочие места; они нанимают людей (как можно меньше и по более низкой цене), чтобы получать прибыль. Компании в сфере здравоохранения созданы не для спасения жизней; они оказывают медицинские услуги, чтобы получать прибыль. Нефтяные компании не стремятся защитить окружающую среду, а лишь соблюсти соответствующие правила и защитить свой имидж в глазах общественности. Полная занятость, доступная медицина и здоровая жизненная среда могут, при определенных обстоятельствах, оказаться побочными продуктами рыночных процессов, но такие желательные социальные последствия нельзя считать гарантированными исключительно на основе одного принципа прибыльности. «Невидимая рука» не способна судить об интересах, которые не входят в ее компетенцию.

Во-вторых, финансовые рынки нестабильны. Я вполне сознаю достоинства финансовых рынков в качестве механизма обратной связи, который не только позволяет, но и вынуждает участников корректировать ошибки; однако я добавил бы, что финансовые рынки иногда сами терпят крах. Рыночный механизм также требует улучшения на основе метода проб и ошибок. Особенно подходят для этой работы центральные банки, поскольку они взаимодействуют с финансовыми рынками и получают информацию в рамках обратной связи, позволяющую им исправлять собственные ошибки.

Я разделяю преобладающую антипатию к политике. Я — дитя рынков, и мне нравятся связанные с ними свобода и возможности. Как участник рынка я могу самостоятельно принимать решения и учиться на своих ошибках. Мне незачем убеждать других что-то делать, и результаты моих действий не искажаются процессом коллективного принятия решений. Пусть это прозвучит странно, но участие в финансовых рынках удовлетворяет мое стремление к истине. Я питаю личную неприязнь к политике и к коллективному принятию решений. Тем не менее я сознаю, что без них нам не обойтись.

Возврат к подлинным ценностям

До сих пор я говорил только о социальных ценностях, но что-то неладное происходит и с индивидуальными ценностями. Как отмечено в главе 6, денежные ценности узурпировали роль подлинных ценностей, а рынки стали господствовать в таких сферах общественной жизни, где им не должно быть места. Я имею в виду такие профессии, как юрист и врач, политик, педагог, ученый, работник искусства, а также специалистов в области так называемых «общественных отношений». Достижения или качества, которые следовало бы оценивать как таковые, получают денежное выражение; о них судят по тому, сколько денег они приносят, а не по их подлинным достоинствам.

Деньгам присущи некоторые свойства, которых нет у подлинных ценностей: у них есть общий знаменатель, они поддаются количественному выражению и их ценят практически все люди. Благодаря таким свойствам деньги способны служить средством обращения, но не обязательно — его конечной целью. Большинство достоинств, приписываемых деньгам, проистекают из результатов их расходования; в этом смысле деньги служат средством для достижения цели. Конечной целью деньги выступают лишь в одном случае: когда цель — накопление богатства.

Я далек от мысли приуменьшать пользу богатства; но сделать накопление богатства конечной целью — значило бы игнорировать многие другие аспекты существования, которые также заслуживают внимания, особенно со стороны тех, кто удовлетворил свои материальные потребности, связанные с выживанием. Я не собираюсь уточнять, в чем заключаются эти другие аспекты существования; суть подлинных ценностей как раз заключается в том, что их невозможно свести к общему знаменателю, и разные люди оценивают их по-разному. Мыслящие люди вправе решить этот вопрос самостоятельно: это привилегия, которой они могут воспользоваться, как только удовлетворят насущные потребности.

Однако, вместо того чтобы воспользоваться такой привилегией, мы всячески стараемся лишиться ее, отдавая предпочтение накоплению богатства. Когда все стремятся иметь как можно больше денег, конкуренция обостряется настолько, что даже те, кто добился наибольших успехов, низводятся до положения, когда им приходится бороться за выживание. Люди упрекают Билла Гейтса (Bill Gates), председателя корпорации Microsoft, за то, что он не отдает более значительную часть своего богатства; они не понимают, что сфера его деятельности развивается столь стремительно и в условиях настолько ожесточенной конкуренции, что он не может даже думать о филантропии [39]. Независимость и свобода распоряжаться деньгами, присущие в прошлом привилегированным слоям, теперь утрачены. Я считаю, что мы стали из-за этого беднее. Жизнь не должна сводиться к простому выживанию.

Однако выживание самых сильных превратилось в цель нашей организации.

Подразумевает ли концепция открытого общества иной набор ценностей? — Я полагаю, что да, однако доказывать это утверждение следует осмотрительно. Открытое общество определенно требует исправления ошибок и эксцессов, но оно также признает отсутствие объективного критерия, который позволил бы судить о них. Я могу утверждать, что возведение прибыли в ранг этического принципа — это большое заблуждение, но я не вправе считать себя судьей в конечной инстанции, который выносит приговор от имени всего открытого общества. С полной уверенностью я могу говорить только одно: подменять меркантильными ценностями все прочие ценности — значит толкать общество в направлении опасного дисбаланса и подавлять человеческие чаяния, которые заслуживают такого же серьезного внимания, как рост ВНП.

Позвольте мне изложить свои доводы. Поведение, направленное на максимизацию прибыли, диктуется соображениями выгоды и пренебрегает требованиями морали. Финансовые рынки не являются ни моральными, ни аморальными; соображения морали им просто чужды. В отличие от этого невозможно принимать правильные коллективные решения, если отсутствует четкое понимание различия между добром и злом. Мы не знаем, что считать правильным. Если бы нам это было известно, мы бы не нуждались в демократическом правительстве; мы могли бы счастливо жить при правителе-философе, как предлагал Платон, но нам необходимо понимать, что правильно, а что — неправильно, иметь некий внутренний ориентир поведения в качестве граждан и политиков. Без этого представительная демократия не способна функционировать. Мотив прибыли смещает этот внутренний ориентир. Принципу выгоды отдается предпочтение перед моральными принципами. На высококонкурентном рынке, где ежеминутно совершается бесконечное число сделок, забота об интересах других людей может обернуться помехой. Отцы-основатели США считали минимум гражданских добродетелей чем-то само собой разумеющимся, и они не могли предвидеть возникновения высококонкурентных рынков. Преобладание мотива прибыли над гражданскими добродетелями подрывает политический процесс. Это не имело бы значения, если бы мы могли полагаться на рыночный механизм в такой степени, какую считают возможной рыночные фундаменталисты. Но, как я показал выше, дело обстоит иначе.

Следует рассмотреть еще один довод. Будут ли люди довольны открытым обществом, — во многом зависит от результатов функционирования этого общества. Самый веский аргумент в пользу открытого общества заключается в том, что оно обеспечивает неограниченные возможности для совершенствования. Будучи рефлексивным, открытое общество становится сильнее благодаря достигнутым внутри него результатам. В свою очередь эти результаты зависят от того, что считается удовлетворительным. Прогресс — это субъективное явление; понимание того, что составляет прогресс, зависит от разделяемых людьми ценностей в такой же степени, как и от материальных условий жизни. Мы привыкли измерять прогресс динамикой ВНП, но это равносильно тому, чтобы признать деньги в качестве подлинной ценности. ВНП — это мерило обменов, опосредованных деньгами; чем больше социальное взаимодействие принимает форму денежных обменов, тем выше ВНП. К примеру, распространение СПИДа, при прочих равных условиях, приведет к увеличению ВНП из-за повышения стоимости медицинского обслуживания. Это — неправильно и ненормально. Подлинные ценности невозможно измерить деньгами. Необходим некий иной критерий качества, даже если его невозможно представить в количественной форме. На мой взгляд, лучшим критерием была бы степень самостоятельности, которой пользуются люди, поскольку жизнь не должна сводиться к простому выживанию. При таком критерии не вполне понятно, происходит ли в мире прогресс или регресс.

Мировая капиталистическая система основана на конкуренции. Расслабиться в борьбе за выживание и проявлять заботу о более тонких материях может оказаться крайне опасным. Некоторые люди и общества пытаются так поступать и вынуждены платить за это высокую цену. Например, жители Великобритании настолько привязаны к дому, что это ставит их в невыгодное положение на рынке труда. На Европейском континенте высоко ценят социальное обеспечение; за это европейским странам приходится расплачиваться высоким уровнем безработицы.

Тем не менее я считаю, что перемены возможны. Их следует начать сверху, как это и происходит в большинстве случаев революционной смены режима. Лишь те, кто добился успеха в конкуренции, в состоянии внести изменения в условия конкуренции. 1с, кто добился меньших успехов, могут выйти из игры, но их уход не изменит ее правил. Граждане, живущие в демократических странах, все же имеют определенную возможность улучшить качество своей политической жизни. Предположим, люди осознали, что мировая конкуренция приняла слишком ожесточенный характер и возникла настоятельная потребность в сотрудничестве; предположим далее, что они научились проводить различие между индивидуальным принятием решений и коллективным принятием решений. Тогда избранные ими представители защищали бы другую политику и придерживались бы иных норм поведения. Они получили бы какую-то возможность осуществить перемены в собственной стране. Без сотрудничества с другими странами они не смогли бы изменить характер функционирования мировой капиталистической системы, но по меньшей мере они могли бы проявить большую готовность к сотрудничеству. Перемены следовало бы начать с изменений в установках, которые постепенно трансформировались бы в изменения в политике.

Это, разумеется, – окольный путь осуществления перемен, он не представляется по-настоящему реалистичным, если учесть господствующую тенденцию. Силы мировой конкуренции были развязаны совсем недавно — для целей настоящей работы я бы отнес эту дату примерно к 1980 г., — и их последствия еще полностью не проявились. Каждая страна испытывает нажим, требующий повышения конкурентоспособности, к тому же стало трудно сохранять многие системы социального обеспечения, созданные при различных обстоятельствах. Процесс их демонтажа еще не завершен. Великобритания и США — страны, возглавившие этот процесс, — сегодня пожинают плоды, тогда как страны, которые сопротивлялись этому процессу, переживают тяжелую безработицу. Условия для изменения направления движения еще не созрели. Но события развиваются очень быстро.

Я надеюсь, что доводы, изложенные в книге, будут способствовать изменению сложившейся тенденции, хотя должен допустить, что в каком-то смысле, возможно, не могут служить удачной ролевой моделью. Я пользуюсь большим уважением и признанием не только благодаря моей филантропической деятельности или моим философским взглядам, а из-за способности делать деньги на финансовых рынках. Я сомневаюсь, стали ли бы вы читать эту книгу, не будь у меня репутации финансового мага и волшебника.

Первоначально финансовые рынки меня заинтересовали как способ заработать на жизнь, но в последнее десятилетие я сознательно использовал свою финансовую репутацию в качестве трамплина для продвижения своих идей. Главная идея, которую я хотел бы довести до читателя, состоит в следующем: нам необходимо осознать различие между индивидуальным принятием решений, которое находит проявление в поведении на рынке, и коллективным принятием решений, которое проявляется в социальном поведении вообще и в политике в частности. В том и другом случае нами движет эгоистический интерес; однако при принятии коллективных решений общие интересы должны быть выше индивидуальных эгоистических интересов. Я допускаю, что это различение осознано еще далеко не всеми. Многие люди, возможно, большинство людей, руководствуются узкими эгоистическими интересами даже при принятии коллективных решений. Существует соблазн протянуть руки и присоединиться к толпе, но это было бы ошибкой, так как нанесло бы ущерб общим интересам. Ибо если мы действительно верим в общие интересы, то должны исходить из них, даже если другие так не поступают. Подлинные ценности тем и отличаются, что они являются таковыми, независимо от того, преобладают ли они в обществе или нет. Между подлинными ценностями и рыночными ценностями существует пропасть. На рынках господствует конкуренция, а цель состоит в том, чтобы выиграть. Подлинные ценности достойны уважения как таковые. Я никогда не забываю слов Сергея Ковалева, российского диссидента и активиста в области прав человека, который гордо заявил мне, что он всю свою жизнь вел почти наверняка проигрышные битвы. Я не дорос до его критериев, но я поступаю в соответствии со своими убеждениями. В качестве участника рынка я стремлюсь к выигрышу, а в качестве человека — члена человеческого сообщества — я стремлюсь служить общим интересам. Иногда эти две роли трудно разделить, как видно из моего участия в российских делах, но сам принцип ясен.

Всегда будут люди, которые ставят личные интересы выше общих интересов. Это явление называется проблемой «безбилетного пассажира», которая путает все коллективные усилия. Но различие состоит как раз в том, считаем ли мы это проблемой или принимаем его как должное. В первом случае мы осуждаем «безбилетных пассажиров», хотя и не можем от них избавиться; во втором случае мы не только терпим их, но даже можем к ним присоединиться. Всеобщее осуждение способно отбить охоту к «безбилетной езде». В бизнесе люди весьма озабочены тем, что о них думают другие. В деловой практике они могут быть целеустремленными, но если ценятся другие гражданские добродетели, они по меньшей мере сделают вид, что им не чужды общественные интересы. И уже это было бы шагом вперед по сравнению с нынешним состоянием дел.

Конечно же, межличностная критика в политике и общественной жизни никогда не сработает так, как в естественных науках, поэтому не следует питать нереалистических ожиданий, которые привели бы к разочарованию. В науке существует объективный внешний критерий, который позволяет торжествовать истине, даже если она противоречит здравому смыслу. В общественной жизни такого критерия нет. Как мы видели, когда люди руководствуются исключительно результатами своих действий, они способны отклониться от общественных интересов очень далеко. Существует только внутренний критерий: подлинные ценности, которыми руководствуются граждане. Эти ценности не являются надежной основой для межличностных критических оценок, поскольку от них легко отмахнуться. Как мы видели, общественные науки менее эффективны, чем естественные науки, так как в обсуждение вторгается проблема мотивов. Например, марксисты обычно отвергали любую критику своей догмы, обвиняя оппонентов в защите враждебных классовых интересов. Так что критика становится менее действенной, когда речь идет о мотивах, а не о фактах. Тем не менее политика становится более эффективной, когда граждане руководствуются пониманием добра и зла, а не исключительно соображениями практической целесообразности.

Я видел, как это произошло на моей родине — Венгрии, но для этого потребовалась революция. Я покинул страну с горьким чувством: население страны мало сделало, чтобы помочь своим согражданам-евреям, когда тех уничтожали в годы нацистской оккупации. Когда я приехал в страну двадцать лет спустя, я обнаружил другую атмосферу. Это было наследие революции 1956 г. Люди остро осознали политический гнет. Некоторые из них стали диссидентами; большинство нашли способ приспособиться, но они понимали, что идут на компромисс и восхищались теми, кто от компромисса отказывался. Интересно отметить, что четкое осознание того, что есть добро, а что — зло, преобладавшее в момент основания мною Фонда, исчезло после распада коммунистического режима. Можно ли было сохранить это понимание или возродить его в условиях демократии? Я считаю, что можно, но импульс должен был исходить от индивидов, которые руководствуются собственными ценностями, независимо от того, как поступают другие. Тем не менее некоторые люди должны быть готовы защищать свои принципы, а другие — уважать их за это. Этого было бы достаточно, чтобы улучшить социальный и политический климат.



[38] Мое положение изменилось, когда я стал общественной фигурой. Внезапно я получил возможность влиять на рынки, В результате возникли моральные проблемы, которые ранее мне были чужды, но я не хочу их здесь обсуждать, чтобы не отвлекать внимание от основной аргументации.

[39] В настоящее время, когда он втянут в антитрестовскую тяжбу, филантропия, видимо, станет частью его деловой стратегии.

2.3. КАК ПРЕДОТВРАТИТЬ КРАХ

Кризис мирового капитализма 1 комментарий »

При каждом финансовом кризисе происходит переоценка ценностей. Однако в настоящее время круг обсуждаемых проблем сузился. Дискуссия крутится вокруг необходимости улучшить контроль за банками и обеспечить получение достаточных и достоверных данных по каждой стране. Ключевыми словами стали «прозрачность» и «информация». Горячо обсуждается вопрос, следует ли МВФ обнародовать его точку зрения на состояние дел в отдельных странах [33].

Иногда обсуждается также вопрос, следует ли регулировать деятельность хеджевых фондов и ограничить краткосрочное движение капиталов. Преобладающее представление о механизме функционирования финансовых рынков не претерпело изменений. Предполагается, что при наличии совершенной информации рынки сами позаботятся о себе; следовательно, основная задача — сделать доступной необходимую информацию и избежать вмешательства в рыночный механизм. Цель по-прежнему заключается в том, чтобы навязать рынку дисциплину.

Однако необходимо расширить рамки дискуссии. Пора признать, что нестабильность внутренне присуща финансовым рынкам. Навязывать рынкам дисциплину — значит навязывать им нестабильность, а какую степень нестабильности общество еще может выдержать? Дисциплину рынка следует дополнить еще одним видом дисциплины: поддержание стабильности на финансовых рынках должно быть открыто сформулировано в качестве цели государственной политики.

Попросту говоря, выбор, стоящий перед нами, сводится к следующему: станем ли мы регулировать мировые финансовые рынки в международном масштабе или предоставим каждой стране право защищать собственные интересы такими средствами — как это ей удастся. Второй путь, несомненно, приведет к краху гигантской циркулярной системы, которая известна под названием «мировой капитализм». Суверенные государства могут действовать как клапаны внутри этой системы. Они не могут противостоять притоку капитала, но они определенно противодействуют его оттоку, как только сочтут его присутствие постоянным.

Чрезвычайные меры

Наиболее настоятельная потребность — приостановить отток капитала. Это обеспечило бы сохранение лояльности периферии по отношению к мировой капиталистической системе, что в свою очередь успокоило бы финансовые рынки в центре и ослабило бы последующий спад. Целесообразно снизить процентные ставки в США, но уже недостаточно просто приостановить отток капитала с периферии. Следует непосредственно адресовать периферии ликвидные средства. И сделать это необходимо весьма срочно, поскольку Бразилия все еще страдает от бегства как иностранного, так и отечественного капитала и уже не может жить с заоблачными процентными ставками. Процентные ставки в Корее и Таиланде снизились, но рисковая премия по внешнему долгу во всех периферийных странах остается непомерно высокой.

В статье, опубликованной в Financial Times 31 декабря 1997 г. [34], я предложил создать Международную корпорацию страхования кредита. Предложение было преждевременным, так как обратное движение капитала еще не стало прочно утвердившейся тенденцией. Следует напомнить, что за корейским кризисом ликвидности в конце 1997 г. последовала ложная надежда, которая дожила до апреля 1998 г. Мое предложение тогда не возымело действия, но теперь наступил его черед.

Президент Клинтон и министр финансов Роберт Рубин высказались за необходимость создать фонд, который позволил бы странам периферии, проводящим разумную экономическую политику, вновь получить доступ к международным рынкам капитала. Они упомянули цифру в 150 млрд. дол., и, хотя они об этом не сказали, я полагаю, что они имели в виду финансировать этот фонд за счет нового выпуска специальных прав заимствования (SDR) [35]. Хотя их предложение не получило большой поддержки на ежегодном собрании МВФ в октябре 1998 г., я считаю, что это как раз то, что нужно. Гарантии ссуд можно было бы предоставить таким странам, как Корея, Таиланд и Бразилия, что немедленно успокоило бы международные финансовые рынки. Впрыскивание ликвидных средств в периферию, в соответствии с предложением США, позволило бы избежать снижения процентных ставок в центре, что обеспечило бы более удачный баланс в мировой экономике.

Как мы видели, программы МВФ в Таиланде и Корее не принесли ожидаемых результатов, поскольку они не предусматривали процедуры преобразования долга в капитал. Внешний баланс этих стран был восстановлен ценой резкого сокращения внутреннего спроса, однако финансовое положение банков и компаний продолжает ухудшаться. Судя по нынешнему состоянию дел, эти страны обречены на депрессию в течение продолжительного времени. Процедура преобразования долга в капитал помогла бы расчистить путь для подъема экономики страны, но одновременно заставила бы международных кредиторов согласиться на списание убытков. Они не захотят и не сумеют предоставить кредит, что сделает невозможным проведение этой процедуры — ведь для нее необходимо найти альтернативный источник международных кредитов. Вот здесь-то и пригодилась бы система международных гарантий кредита. Она существенно снизила бы стоимость заимствований и помогла бы соответствующим странам обеспечить более высокий уровень финансирования внутреннего спроса, чем в настоящее время. Это помогло бы не только соответствующим странам, но и мировой экономике в целом и стало бы настоящей наградой за принадлежность к мировой капиталистической системе, отбив охоту выходить из нее на малазийский манер.

Бразильский случай — более сложный. После того как Конгресс США неохотно одобрил предоставление дополнительного капитала, МВФ будет в состоянии предложить пакет спасительных мер для Бразилии. Чтобы они могли успокоить рынки, суммы должны быть достаточно весомыми: в качестве исходной цифры в официальных источниках называют 30 млрд. дол., которые должны быть дополнены обязательствами коммерческих банков сохранять их кредитные линии. Едва ли нужно добавлять, что Бразилии потребуется предпринять решительные меры для снижения бюджетного дефицита. Но и при этом существует реальная опасность того, что программа потерпит неудачу. Хотя в пакете мер может быть учтена потребность рефинансировать внешний долг Бразилии, эти меры тем не менее не способны обеспечить существенное снижение внутренних процентных ставок без того, чтобы остановить бегство капитала. При нынешнем уровне процентных ставок в 40% рефинансирование внутреннего долга увеличило бы бюджетный дефицит еще на 6%, а это перевесило бы любое возможное «затягивание поясов». Столь сложной ситуацию делает система гарантирования кредита — она не предназначена для рефинансирования внутреннего долга.

Тем не менее тот факт, что она позволит делать международные заимствования, окажет косвенное воздействие на процентные ставки внутри страны, а это, возможно, предопределит успех плана.

В настоящее время европейские центральные банки решительно противятся выпуску специальных прав заимствования (SDR), опасаясь инфляционных последствий. Сегодня SDR ограничены целями гарантирования займов, поэтому они не создадут дополнительных денег; если дело и дойдет до этого, то лишь для того, чтобы заполнить «дыру», образовавшуюся в результате дефолта. Если говорить откровенно, то сопротивление SDR основано на доктринерских соображениях. После выборов в Германии левоцентристские правительства находятся теперь у власти почти по всей Европе, а они, возможно, охотнее согласятся на систему гарантирования займов, особенно если от этого будет зависеть улучшение ситуации на важных экспортных рынках. Япония, вероятно, поддержит план, пока он касается Азии, а также Латинской Америки. Таким образом МВФ накопит опыт гарантирования займов, и впоследствии этот метод может получить институциональное оформление. Я полагаю, что это могло бы послужить краеугольным камнем для «новой архитектуры», о которой все говорят.

Долговременные реформы

Неудовлетворительный характер нынешней архитектуры стал совершенно очевиден в ходе мирового финансового кризиса, который возник в Таиланде. Один из ее недостатков — отсутствие адекватного международного органа надзора и регулирования. Банк для международных расчетов установил коэффициенты достаточности собственного капитала для международных коммерческих банков, но право надзора было оставлено за центральными банками соответствующих стран. Однако их деятельность оставляет желать много лучшего. Ограничимся одним примером: центральный банк Кореи потребовал регистрации всех ссуд со сроком более одного года. В результате большинство заимствований предоставляли на срок менее года, а центральный банк не имел никакого представления о сумме выданных кредитов. Согласно стандартам БМР, международные банки, ведущие дела с Кореей, освобождены от создания специальных резервов, поскольку Корея – член Международной организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Это позволяло банкам ссужать деньги Корее. Тот факт, что срок погашения большинства ссуд составлял менее года, затруднил борьбу с кризисом, когда он разразился.

Поведение центрального банка Индонезии представляется еще более сомнительным. В балансе банка имелась, например, статья, показывающая значительный «аванс частному сектору», который сводил на нет значительную часть помощи, полученной от Сингапура. Можно было догадаться, что аванс достался членам семьи Сухарто, которые вывезли доллары из Индонезии. Когда же возник кризис, в здании, где хранились документы, таинственным образом вспыхнул пожар.

МВФ не вправе глубоко вмешиваться во внутренние дела стран-членов, за исключением кризисных периодов, когда страна-член обращается к МВФ за содействием. Он вправе направлять специалистов и проводить консультации, но у него нет ни мандата, ни инструментов для вмешательства в обычное время. Его задача – управление кризисом, а не предупреждение кризиса, поэтому на этот раз ему похвастаться нечем. Я проанализировал недостатки в рецептах МВФ в предыдущих главах, сейчас же следует рассмотреть роль, которую МВФ сыграл в нездоровом расширении международного кредита. Это подводит нас ко второму крупному дефекту нынешней архитектуры финансовой системы – так называемой концепции «морального риска».

Программы МВФ позволили выручать кредиторов и тем самым провоцировали их безответственное поведение; это — серьезный фактор нестабильности международной финансовой системы. Как я пояснил выше, существует асимметрия в отношениях МВФ с кредиторами и должниками. МВФ навязывает условия должникам, но не кредиторам; условия займов позволяли странам-должникам справляться со своими обязательствами лучше, чем они могли бы это делать в противном случае. Такая практика косвенным образом помогала международным банкам и другим кредиторам.

Асимметрия сложилась в ходе международного долгового кризиса 80-х годов, и она проявилась достаточно отчетливо во время мексиканского кризиса 1994—1995 гг. В результате кризиса иностранные держатели tesobonos (мексиканские казначейские векселя, деноминированные в долларах) не пострадали, хотя доход на эти бумаги в момент их покупки сопровождался высокой степенью риска. Когда Мексика уже не могла платить, Министерство финансов США и МВФ вмешались и сняли инвесторов «с крючка». Аналогичная ситуация недавно возникла в России, но Министерство финансов США не посмело провести эффективную операцию по спасению из боязни, что его обвинят в спасении спекулянтов. Как я утверждал в эксперименте в режиме реального времени, США допустили ошибку, отказавшись действовать после того, как спекулянты были наказаны. Я рад отметить, что МВФ — способный ученик. В рамках своей 2,2-миллиардной программы для Украины он поставил новое условие: 80% украинских казначейских векселей следует «добровольно» переоформить в долгосрочные инструменты с длительными сроками выплаты дохода прежде, чем программа начнет действовать. Это приведет к серьезным убыткам для спекулянтов и неосмотрительных банков-кредиторов, так что речь идет о совершенно ином подходе, чем во время спасения Мексики в 1995 г.

Существует несколько причин, почему сложилась асимметрия в отношениях между МВФ, с одной стороны, и должниками и кредиторами, с другой. Основная задача МВФ – сохранить международную финансовую систему. Наказывать кредиторов во время кризиса значило бы нанести большой ущерб западным банкам и рисковать, поскольку возможен крах всей системы. Далее, МВФ нуждается в сотрудничестве со стороны коммерческих кредиторов, чтобы обеспечить успех своим программам, а банки знают, как воспользоваться этим обстоятельством. Международные монетарные власти не имеют достаточных ресурсов, чтобы выступать в качестве кредиторов последней инстанции. Когда разразился кризис, МВФ мог с ним справиться после восстановления доверия со стороны рынка. В ходе Азиатского кризиса некоторые первые программы потерпели неудачу только потому, что не удалось убедить рынки. Наконец, МВФ контролируется странами в центре капиталистической системы, и если бы МВФ наказал кредиторов, это противоречило бы национальным интересам акционеров, владеющих контрольным пакетом акций. Но чтобы система стала более стабильной, требуется именно такая акция: МВФ должен поставить свое вмешательство в зависимость от того, готовы ли кредиторы взять на себя долю убытков. МВФ навязывает условия стране, испытывающей трудности: ему следует также налагать обязательства на кредиторов, особенно если трудности вызваны частным сектором (что имело место в азиатских странах). На практике это означало бы, что МВФ не только соглашается с добровольной реорганизацией компаний, но и содействует ей. Процедуры банкротства будут приводиться в большее соответствие с практикой в передовых странах, что заставит банки брать на себя убытки.

Асимметрию в нынешних действиях МВФ, по моему мнению, исправить нельзя, если не ввести систему гарантирования займов или какой-нибудь другой метод стимулирования международного кредитования и инвестирования. Асимметрия (т.е. моральный риск) вызвала к жизни нездоровый международный инвестиционный бум; при отсутствии асимметрии будет крайне трудно обеспечить достаточные объемы международных инвестиций. Быстрое восстановление формирующихся рынков после мексиканского кризиса 1994 г. носит крайне обманчивый характер. Как мы видели, спасение иностранных держателей мексиканских tesobonos послужило окончательным подтверждением асимметрии; неудивительно, что поток капитала усилился, а кредиторы стали еще более неразборчивыми, чем когда-либо раньше. При новом порядке иностранные держатели мексиканских >tesobonos стали бы свидетелями того, что их ценные бумаги превращаются в долгосрочные государственные облигации, и более осторожно делали бы инвестиции в России и на Украине.

В идеальном случае МВФ следовало бы подождать, пока уляжется мировой финансовый кризис прежде, чем вводить какие-либо изменения в свой порядок работы. Но события помешали осуществлению этого варианта плана. Инвесторы и кредиторы понесли большие потери и толпами покидают периферию, создавая чрезвычайную ситуацию. Поэтому изменение действующей программы МВФ ничем сейчас не грозит, но позволяет многое выиграть.

Будет ли преобразован долг в капитал или нет? — Маловероятно, чтобы поток средств в страны периферии можно было восстановить без того, чтобы дать кредиторам, страдающим от уже понесенных и ожидаемых убытков, хоть какой-то стимул. Поэтому страховая система гарантирования кредитов должна превратиться в постоянный элемент деятельности МВФ. Это помогло бы значительно усовершенствовать архитектуру мировой финансовой системы. Политика кнута и пряника позволила бы избежать как пиршеств, так и голода в международных потоках капитала. Новый институт, который предположительно останется частью МВФ, будет четко гарантировать международные займы и кредиты в пределах некоторого лимита. Страны-заемщики должны будут предоставлять данные о всех заимствованиях, частных или государственных, застрахованных или не застрахованных. Это позволит властям установить потолок для сумм, которые они готовы страховать. В пределах этих сумм соответствующие страны получили бы доступ к международным рынкам капитала для получения кредитов прайм-рейт плюс скромная комиссия. Сверх этого лимита кредиты будут сопряжены с риском.

Предлагается устанавливать потолок с учетом макроэкономической и структурном политики соответствующей страны, а также общей экономической ситуации в мире. Новый институт будет в сущности функционировать как своего рода международный центральный банк. Он будет стремиться избегать любых эксцессов и получит в свое распоряжение мощный инструмент [36].

Самая сложная проблема заключается в том, как кредитные гарантии, предоставленные той или иной стране, будут распределяться среди заемщиков этой страны. Разрешить государству делать это — значит создать почву для злоупотреблений. Гарантии следует направлять через уполномоченные банки, которые будут конкурировать между собой. Банки должны подвергаться тщательному надзору, им следует запретить заниматься другими видами деятельности, которые могли бы привести к выдаче необоснованных ссуд и столкновению интересов. Банки должны располагать достаточными резервами в качестве страховки на случай непогашения конкретных ссуд. Короче, потребуется регулировать банки так же тщательно, как это сделали в США после краха банковской системы в период банковской паники 1933 г. На реорганизацию банковской системы и введение соответствующих правил регулирования потребуется время, однако даже простое сообщение о вводимой системе подействует успокаивающе на финансовые рынки, что даст время обдумать ситуацию более тщательно.

Некоторые специалисты усомнятся в том, можно ли вообще решить такую сложную задачу. И без того у МВФ масса противников среди рыночных фундаменталистов, которые выступают против любого вмешательства в функционирование рынка, особенно со стороны какой-либо международной организации. Если банки и участники финансового рынка, которые теперь извлекают пользу из асимметрии, перестанут поддерживать МВФ, маловероятно, чтобы Фонд мог выжить – даже в нынешнем неудовлетворительном виде. Потребуется изменить умонастроение — надо, чтобы правительства, парламенты и участники рынка осознали, что они зависят от выживания системы в целом. Вопрос в том — произойдет ли такой сдвиг в умонастроениях до или после краха системы.

Валютные режимы

Какой бы валютный режим ни был установлен, ему будут неизбежно присущи недостатки. Свободно колеблющимся валютным курсам внутренне присуща нестабильность в результате спекуляций с учетом тенденций на рынке; более того, нестабильность накапливается, так как со временем значение спекуляций на основе тенденции усиливается. Так же опасны режимы твердых обменных курсов, поскольку их обвал может иметь катастрофические последствия. Примером служит Азиатский кризис. Я часто сравниваю валютные соглашения с брачными договорами. Какой бы режим ни существовал, его противоположность выглядит более привлекательной.

Так что же теперь делать? Предпочтительнее было бы сохранить гибкие обменные курсы, но такая система затруднила бы привлечение капитала в страны периферии. В сочетании со страхованием ссуд это была бы разумная система. Альтернативой служит построение системы твердых обменных курсов, которая не может рухнуть.

В настоящее время в Европе проводится важнейший эксперимент: создание единой валюты. Он основан на убеждении, которое я разделяю, – в долгосрочном плане невозможно иметь единый рынок без общей валюты. Я считаю, однако, что конструкции евро присущи недостатки, поскольку в долгосрочном плане нельзя иметь общую валюту без единой фискальной политики, включая централизованный сбор или перераспределение налогов. Введение единой валюты стало результатом политического решения, поэтому его недостатки также можно будет устранить на основе политических решений.

Другой путь создания режима твердых обменных курсов, который почти не подвержен краху, состоит в введении валютного управления. Это — автоматический механизм, который позволяет выпускать в обращение и изымать из обращения местную валюту, если в валютное управление поступает или из него изымают равноценное количество резервной валюты. В качестве резервной валюты в Гонконге и Аргентине служит доллар США, в бывших французских колониях в Африке — французский франк, в Эстонии и Болгарии — немецкая марка. Идея валютного управления пользуется все большей поддержкой, поскольку этот режим срабатывал лучше, чем менее формальная привязка местной валюты. Но я отношусь к нему скептически, хотя и рекомендовал его для России в качестве последнего средства. При валютном управлении могут стать невыносимыми социальные издержки, поскольку в ходе кризиса нет предела росту процентных ставок. Недавний опыт показал, что даже самое прочное валютное управление не свободно от ошибок. Гонконг готов был заплатить цену, и он пользуется поддержкой китайского правительства, но Гонконг — особый случай; это — прежде всего финансовый центр, который в принципе мог бы существовать бесконечно долго и при завышенном курсе своей валюты. (Это произошло в Швейцарии.) Режим валютного управления сработал и в Аргентине во время кризиса «текилы» в 1995 г., но он небезопасен. Курс аргентинской валюты может оказаться перманентно завышенным в случае девальвации валюты у ее главного торгового партнера — Бразилии, и тогда валютное управление не сможет гарантировать выхода из положения. Аналогичная ситуация может сложиться в Гонконге, если в Китае произойдет девальвация [37].

С введением евро возникают три главных валютных блока. Япония сталкивается с особыми проблемами, а иена находится в состоянии динамического неравновесия, так что ее на время можно оставить в стороне. Остаются два валютных блока, фунт стерлингов продолжает неуверенно колебаться между евро и долларом, если только Великобритания не решит присоединиться к евро. В прошлом основные валютные блоки сталкивались между собой, вызывая крупные неурядицы на рынках акций и облигаций. Так, непосредственной причиной Азиатского кризиса было повышение курса доллара. Если начать анализ с более ранней даты, то валютные неурядицы восходят к краху на Уолл-стрит в 1987 г. Стремительный рост курса иены в 1995 г. также внес свою лепту, хотя и не вызвал настоящего краха. Потребность в координации политики теперь стала хорошо понятна и получила организационное оформление, однако вера в эффективность скоординированного вмешательства была поколеблена после радужного события – «Соглашения Плаза», когда страны «Большой пятерки» ( G 5) согласились сотрудничать в регулировании валютных курсов.

Пора снова вернуться к этому вопросу. Появление двух основных валютных банков создаст новую ситуацию. Соперничество между ними может оказаться губительным, однако наладить сотрудничество между двумя партнерами, очевидно, легче, чем между многими. Возможно, две главные валюты удастся даже привязать друг к другу формальным образом. Привязка устранила бы один из основных источников нестабильности в мировой капиталистической системе, но породила бы новые проблемы в координации политики.

Может ли такая координация быть эффективной? Поскольку я скептически отношусь к евро, то должен быть настроен еще более скептически по отношению к мировой валюте. Однако возможны варианты, не предусматривающие полной интеграции. К примеру, возможны почти неограниченные соглашения о свопах, когда каждая сторона гарантировала бы другую сторону от изменения обменного курса. Меня особенно привлекает идея использовать «твердое экю» в качестве альтернативы единой европейской валюты — идея, выдвинутая сэром Мишелем Батлером (Michael Butler), бывшим сотрудником Министерства финансов Великобритании. Он предложил установить валютную корзину, которая была бы прочнее любой из ее составляющих. Если бы какая-нибудь страна девальвировала свою валюту, ей следовало бы восполнить недостающее, образовавшееся из-за «дыры» в корзине. Возможно, две главные валюты можно было бы увязать примерно таким образом. Проблема присоединения Великобритании к евро возникла потому, что фунт стерлингов пляшет под другую мелодию, — не под ту, под которую пляшут континентальные валюты, он колеблется в большей мере в соответствии с долларом; поэтому было бы предпочтительнее предусмотреть трехстороннюю увязку.

Производные инструменты, свопы и спреды

Производные инструменты получают на основе теории эффективных рынков. Тот факт, что их используют настолько широко, казалось бы, означает, что теория эффективных рынков обоснована. Я с этим не согласен, но обязан проявлять осторожность при формулировании своего несогласия, поскольку, как упоминалось выше, я подробно не изучал теории эффективных рынков и не задумывался над тем, как строятся соответствующие показатели. Для меня бета, гамма, дельта это — просто буквы греческого алфавита.

Как я это понимаю, изменчивость можно измерить и от нее можно застраховаться путем уплаты премии на опцион. Те, кто берет на себя риск, продавая опционы, способны нейтрализовать риск или перестраховаться с помощью так называемого дельта-хеджирования. Это — сложная стратегия, но она сводится к довольно грубому методу ограничения риска. При этом продавец опциона выкупает обратно определенную часть соответствующей ценной бумаги, как только цена меняется в нежелательном для него направлении. К дельта-хеджированию прибегают обычно профессиональные участники рынка, которые получают прибыль за счет спреда между ценами продавца и покупателя и ограничивают свой риск с помощью именно этого метода.

При правильном применении такая стратегия должна была бы приносить прибыль в течение длительного времени, однако дельта-хеджирование означает автоматическое следование тенденции. Когда рынок развивается в определенном направлении, тот, кто хеджирует по правилам дельты, автоматически действует в этом же направлении, скупая при росте цены и продавая при ее понижении. Таким способом участники рынка перекладывают свой риск на рынок. Общее правило гласит, что рынок способен поглотить риск, так как различные участники действуют в разных направлениях. Крайне редко случается, что риски накапливаются на одной стороне рынка, и тогда дельта-хеджирование способно привести к разрыву в движении цен. В таких случаях теория эффективного рынка оказывается бессильной. Случается это настолько редко, что такие эксцессы не отбивают охоту от в общем-то прибыльного бизнеса, но если уж они наступают, то оказывают катастрофическое влияние на рынок.

Методика управления риском, принятая в торговых отделах коммерческих и инвестиционных банков, — такая же, как дельта-хеджирование. Установив лимит риска, трейдер тем самым вынужден уменьшить соответствующие позиции, когда цены складываются неблагоприятным образом. Это по сути добровольно взятый на себя приказ продавать после снижения цены до определенного уровня во избежание убытков; таким образом тенденция, которая первоначально вызвала снижение цены, только дополнительно усиливается. Последствия стали очевидны, когда фонд Long-Term Capital Management начал испытывать трудности.

Поведение, основанное на следовании тенденции вообще и практике дельта-хеджирования в частности, ведет к усилению неустойчивости рынка, однако участники рынка выигрывают, поскольку они могут взимать более высокую премию на опционы, а покупатели опционов — не вправе жаловаться, если более высокая премия оправдана большей неустойчивостью рынка. Возможно, это сопряжено со скрытыми издержками для общества, но эти издержки скрыты очень надежно. Как заявил бывший председатель Федеральной резервной системы Пол Фолкер (Paul Volcker), все жалуются на неустойчивость валютных рынков, но никто ничего не делает, так как общественность не может жаловаться, а участники рынка операций с производными ценными бумагами делают на них прибыль — создавая неустойчивость и продавая риск против нее.

Производные инструменты постоянно усложняются, а некоторые из них связаны с более значительным риском вызвать «перерыв» в движении цен. В 1987 г. крах на фондовом рынке был более глубоким из-за широкого использования метода дельта-хеджирования, выступавшего тогда под названием страхования портфеля. Те, кто прибегал к страхованию, оказывались больше вовлечены в дела рынка, чем в ситуации, когда они к нему не прибегали. Когда спад на рынке привел в действие механизмы страхования, внезапный подъем продаж создал эффект «прерывания» плавного снижения цен. Чтобы предупредить повторение такой ситуации, регулирующие органы предусмотрели так называемые «предохранители» — временную приостановку операций на рынке — что подрывает уверенность в плавном движении цен, на котором как раз и основан метод дельта-хеджирования.

Аналогичного рода производные инструменты широко используются на валютном рынке, однако ничего не было сделано, чтобы положить конец такой практике. Например, опционы «нокаут» аннулируются в случае, когда цены достигли некоего предела, в результате покупатель опциона остается без страхования. Опционы «нокаут» пользовались большой популярностью среди японских экспортеров, поскольку они намного выгоднее обычных опционов. Когда в 1995 г. все они были аннулированы, началась паника, в результате которой курс иены в течение нескольких недель изменился со 100 до ниже 80 за доллар. Несбалансированные опционные позиции временами приводили и к другим серьезным и на вид неоправданным колебаниям валютных курсов. Ситуация настоятельно требует регулирования или по меньшей мере надзора, но, как заметил Фолкер, общественность настойчиво его не требовала.

Вообще говоря, никаких ограничений по марже для операций с производными бумагами, свопами и форвардными сделками не предусмотрено, за исключением случаев, когда их осуществляют на зарегистрированных биржах. Банки и инвестиционные фонды в качестве участников рынка могут показывать эти статьи за балансом. Такого рода инструменты получили развитие в период, когда люди верили в эффективные рынки, разумные ожидания и способность финансовых рынков к саморегулированию. В отличие от этого требования к марже при покупках ценных бумаг восходят к прошлым временам. Если мое утверждение справедливо и некоторые из недавно изобретенных финансовых инструментов и методов торговли основаны на принципиально несостоятельной теории финансовых рынков, то отсутствие требований к марже может означать серьезный системный риск.

Нам следует принципиально пересмотреть наше отношение к финансовым нововведениям. Новшества считаются одним из основных преимуществ свободных рынков, но поскольку финансовым рынкам внутренне присуща нестабильность, финансовые нововведения способны усилить ее. К финансовым нововведениям следует подходить иначе, чем к усовершенствованным мышеловкам и другим изобретениям. Это потребует серьезных изменений, поскольку финансовые рынки привлекают к себе лучшие умы, а сочетание возможностей компьютера и эффективной теории рынка стимулирует рост новых финансовых инструментов и новых видов арбитража. Связанные с ними опасности для финансовой системы были проигнорированы, так как считалось, что рынкам присуще свойство саморегулирования, но это — иллюзия. Новаторские инструменты и методы должным образом не были продуманы и поняты регулирующими органами и практиками, поэтому они представляют угрозу для стабильности.

Возможно, производные и другие искусственные финансовые инструменты следовало бы лицензировать, как и новые выпуски ценных бумаг, которые регистрируют в Комиссии по ценным бумагам и биржам. Идея о том, что творческая энергия новаторов требует ограничений, навязываемых настырными бюрократами, многим придется не по нутру, но именно это я и предлагаю. Нововведения сулят интеллектуальное удовлетворение и прибыль новаторам, но предпочтение следует отдать поддержанию стабильности или, точнее, предупреждению эксцессов.

Кризис в России вскрыл некоторые из системных рисков, Крах Long-Term Capital Management — хеджевого фонда, который первым использовал метод управления рисками на основе теории эффективных рынков, продемонстрировал несостоятельность этой теории. Тот факт, что операцию спасения должна была возглавить Федеральная резервная система, свидетельствует о существовании системного кризиса. Сумма баланса Long-Term Capital Management составляла свыше 100 млрд. дол. при собственном капитале менее 5 млрд. дол. Кроме того, у него на забалансовых счетах числились обязательства на сумму свыше 1 трлн. дол. Потрясения на российском рынке привели к сокращению собственного капитала к моменту начала спасательной операции до 600 млн. дол. Если бы фонду позволили обанкротиться, его контрагенты понесли бы миллиардные убытки, особенно если учесть, что на их счетах фигурировали аналогичные позиции. Под нажимом Федеральной резервной   системы контрагенты объединились и внесли в терпящую бедствие компанию дополнительный капитал, чтобы обеспечить более плавное скольжение вниз. ФРС сделала то, что от нее ждали: предупредила крах системы. Когда минует чрезвычайная ситуация, систему необходимо будет реформировать. Реформа может быть поверхностной, как это произошло после обвала на фондовом рынке в 1987 г., когда ввели так называемые «предохранители», или быть более глубокой. Едва ли нужно повторять, что я предпочитаю более глубокое переосмысление ситуации, так как считаю, что наши нынешние оценки финансовых рынков базируются на ложной теории.              

Хеджевые фонды

После операции по спасению Long-Term Capital Management   ведется много разговоров о регулировании хеджевых фондов. Я полагаю, что дискуссия идет принципиально в неверном направлении. Ведь не только хеджевые фонды прибегают к заемным средствам (левереджу); основными игроками на поле производных финансовых инструментов и свопов выступают торговые отделы коммерческих и инвестиционных банков. Большинство хеджевых фондов не работают на этих рынках. К примеру, Soros Fund Management вообще не занимается соответствующими операциями. Мы очень аккуратно используем производные инструменты и работаем со значительно более низким уровнем левереджа. Long-Term Capital Management был в каком-то смысле исключением: это по сути был торговый отдел инвестиционного банка Salomon Brothers, преобразованный в самостоятельную единицу. Когда он добился успеха, стали появляться подражатели. Но и в этом случае хеджевые фонды в целом не могут сравниться по масштабам с торговыми отделами банков и брокеров, а ведь именно угроза, которую Long-Term Capital Management представлял для этих институтов, побудила Федеральный резервный банк Нью-Йорка вмешаться. Правильным решением было бы установление требований к марже и так называемых «стрижек» применительно к сделкам с производными инструментами и свопами, а также к другим забалансовым статьям. Такие же правила можно было бы распространить в равной мере на банки и их клиентов, а также на хеджевые фонды.

Я не защищаю хеджевые фонды. Я считаю, что они требуют регулирования, как и прочие инвестиционные фонды. Их трудно регулировать, поскольку многие из них являются оффшорными, но при условии сотрудничества между регулирующими инстанциями эти трудности нельзя считать непреодолимыми. Важно, чтобы правила в равной степени распространялись на все учреждения.

Контроль за движением капитала

Уже стало символом веры утверждение, что контроль за движением капитала следует упразднить, а финансовые рынки стран, включая банковское дело, должны быть открыты для международной конкуренции. МВФ предложил даже изменить свой устав, чтобы названные цели получили более четкое признание. Однако Азиатский кризис заставляет нас призадуматься. Страны с закрытыми финансовыми рынками лучше справились со штормом по сравнению со странами с открытыми рынками. Индия пострадала меньше других стран Юго-Восточной Азии, Китай оказался более защищенным, чем Корея.

Иметь открытые рынки весьма желательно не только по экономическим, но и по политическим причинам. Контроль над капиталом служит питательной почвой для уклонений, коррупции и злоупотребления властью. Закрытая экономика -это угроза свободе. Махатир вслед за закрытием рынков капитала в Малайзии приступил к политическим репрессиям.

К сожалению, международные финансовые рынки нестабильны. Когда финансовые рынки страны полностью открыты и подвержены капризам международных финансовых рынков, это способно вызвать такую нестабильность, которую страна, зависящая от иностранного капитала, выдержать не в состоянии. Поэтому какая-то форма контроля над капиталом, возможно, предпочтительнее нестабильности, даже если она не будет лучшей политикой в идеально устроенном мире.

Задача заключается в том, чтобы сделать международные финансовые рынки стабильными настолько, чтобы контроль над капиталом стал ненужным. Система страхования кредита могла бы помочь решить указанную задачу.

Допуск иностранных банков на отечественные рынки — это совсем другое дело. Скорее всего, они снимут сливки с оптового рынка, где обладают конкурентными преимуществами, а менее прибыльный розничный бизнес будет обслуживаться плохо. Они, вероятно, окажутся также менее постоянными, чем отечественные банки. Сказанное относится и к центру, и к периферии. После российского кризиса первыми закрыли свои кредитные линии в США европейские банки. Появление испанских рынков после 1995 г. было весьма благотворным для Латинской Америки, но пока неясно, какие вложения смогут сделать эти банки в Латинской Америке после того, как акционеры накажут их за такие рискованные действия. Заслуживает всяческого внимания образование внутреннего источника капитала такого типа, как в Чили, где созданы частные пенсионные фонды.

Сами по себе краткосрочные переливы капитала, похоже, приносят больше вреда, чем пользы. Как показал Азиатский кризис, для принимающей страны крайне рискованно разрешать использовать краткосрочные поступления капитала для долгосрочных целей. Разумная политика при этом заключается в стерилизации притока капитала. Обычно это делают путем накопления резервов, это — дорогостоящая затея, но она способна привлечь дополнительные потоки. В Чили изобрели более удачный способ: здесь предусмотрели резервные требования в отношении краткосрочных поступлений капитала. Ирония заключается в том, что сейчас здесь происходит демонтаж этой системы как раз с целью привлечения капитала.

Сохранение открытых рынков можно оправдать прежде всего в том случае, если оно способствует свободному притоку капитала в долгосрочные инструменты — вроде акций и облигаций. Когда направление потока меняется, политика сохранения открытых рынков лишается этого оправдания. Суверенные государства могут выступать в качестве клапанов: допуская приток, но препятствуя оттоку капитала. Крайне важно убедить страны периферии не поворачиваться спиной к мировой системе, как это сделала Малайзия. Для этого МВФ и другим институтам, возможно, придется признать необходимость определенного регулирования потоков капитала. Существуют тонкие способы помешать спекуляции валютой, которые нельзя расценивать как контроль за движением капитала. От банков можно потребовать сообщать об их валютных позициях как для собственных, так и для клиентских нужд и, при необходимости, устанавливать лимиты по таким позициям. Такого рода методы могут оказаться довольно эффективными. К примеру, во время валютных неурядиц в Европе в 1992 г. в Soros Fund Management сочли практически невозможным осуществить «короткую» продажу ирландского фунта, хотя были убеждены, что он будет девальвирован. Национальные центральные банки ограничены тем, что они вправе осуществлять контроль только над банками своей страны, но если законность определенного контроля получит признание, станет возможным значительно более тесное сотрудничество между национальными центральными банками. На мировых рынках появилась бы возможность ограничить спекуляцию и не создавать негативных последствий контроля за движением капитала.

Это — почти предел, до которого я готов идти, предлагая свои решения. Возможно, я уже зашел слишком далеко. Единственное, к чему я стремился, это вызвать дискуссию, которая могла бы привести к надлежащим реформам. Постоянных и всеобъемлющих решений просто нет; следует постоянно ожидать возникновения новых проблем. Однако определенно лишь одно: финансовым рынкам внутренне присуща нестабильность; они нуждаются в надзоре и регулировании. Вопрос стоит так: достаточно ли у нас мудрости, чтобы укрепить международные финансовые власти или мы предоставим странам самим позаботиться о себе? В последнем случае не следует удивляться распространению контроля над капиталом.

Но кто это «мы»? Где это мировое сообщество, которое соответствует мировой экономике? Эти вопросы я рассматриваю в следующей главе.



[33] Моя позиция по этому вопросу изложена в главе 1.

[34] «Avoiding a breakdown: Asia’s crisis demands a rethink of international regulation», Financial Times (London), December 31, 1997 («Как избежать краха: Азиатский кризис требует переосмысления международного регулирования»).

[35] Специальные права заимствования целесообразно рассматривать в качестве искусственных денег, предоставленных в распоряжение МВФ его членами.

[36] Приведенные мною доводы не так уж новы. Первоначально основатели Бреттон-Вудсских институтов предусмотрели роль Всемирного банка в качестве «гаранта» ценных бумаг, выпущенных развивающимися странами или для эмитентов развивающейся страны. См. Edward S. Mason and Robert E. Asher, The World Bank since Bretton Woods. Washington, DC: The Brooking Institution, 1973.

[37] Главная проблема при валютном управлении – как выйти из режима, когда он перестанет работать. Чтобы закрепить его статус, валютное управление обычно вводят законодательным путем, а законы меняются медленно. Что же происходит во время обсуждения закона? Возможен «набег» на валюту. Разумеется, и здесь существует решение: отменить валютное управление со следующего дня в нарушение закона. Но после этого все режимы валютного управления лишаются былого доверия.

2.2. МИРОВОЙ ФИНАНСОВЫЙ КРИЗИС

Кризис мирового капитализма Комментарии (3) »
Азиатский кризис

Финансовый кризис, начавшийся в Таиланде в 1997 г., внушает особое беспокойство из-за своего масштаба и остроты. Как я уже отмечал в предисловии, в руководстве Soros Fund видели приближение кризиса, как его могли видеть и другие, но масштабы неурядиц застали всех врасплох. Обнаружился ряд скрытых и, как казалось тогда, не связанных между собой дисбалансов, а их сочетание вызвало к жизни процесс, весьма далекий от равновесия, последствия которого неизмеримо превзошли то, что можно было бы ожидать от составляющих его элементов.

Финансовые рынки сыграли роль, сильно отличающуюся от той, которую им отводит экономическая теория. Предполагается, что финансовые рынки совершают движения, похожие на движения маятника: они могут испытывать беспорядочные колебания под воздействием внешних ударов, но считается, что в конечном счете они приходят в точку равновесия, и это точка — вроде бы — одна, независимо от временных колебаний. Вместо этого, как я объяснял Конгрессу, финансовые рынки скорее повели себя как разрушительный шар — они перекатывались из страны в страну и сметали более слабые рынки.

Трудно избежать вывода, что международная финансовая система сама стала главным фактором кризисного процесса. Она определенно сыграла активную роль в каждой стране, хотя влияния других факторов различались по странам. Такой вывод трудно примирить с широко распространенным мнением, согласно которому финансовые рынки пассивно отражают глубинные экономические процессы. Если же мой вывод обоснован, тогда роль финансовых рынков в мире нуждается в коренном пересмотре. Чтобы проверить мой тезис о финансовых рынках, попробуем оценить другие составляющие кризиса, а затем посмотрим, что же произошло на самом деле.

Самой непосредственной причиной неурядиц стало несоответствие валютных курсов. Страны Юго-Восточной Азии придерживались неформального соглашения о привязке своих валют к доллару США. Видимая стабильность доллара побуждала местные банки и фирмы брать кредиты в долларах и конвертировать доллары в местные валюты без хеджирования; затем банки ссужали деньги или вкладывали их в местные проекты, преимущественно в недвижимость. Это казалось безопасным способом зарабатывать деньги, пока неформальная долларовая база оставалась стабильной. Но система начала испытывать давление, отчасти из-за занижения курса китайской валюты в

1996 г., отчасти из-за повышения курса доллара по отношению к иене. Торговый баланс соответствующих стран ухудшился, хотя дефицит поначалу компенсировался существующим крупным сальдо по счетам движения капиталов. Однако к началу

1997 г. управляющим Soros Fund стало ясно, что разрыв между торговым балансом и балансом движения капиталов становится невыносимым. Тогда же мы осуществили «короткую» продажу таиландского бата и малазийского ринггита со сроками погашения от шести месяцев до одного года [23]. Впоследствии премьер-министр Малайзии Махатир обвинил меня в инициировании кризиса. Это обвинение было совершенно необоснованным. Мы не продавали валюту во время кризиса или за несколько месяцев до него; напротив, мы выступили ее покупателями, когда валюты начали падать, — мы скупали ринггиты, чтобы получить прибыль от прежней сделки (как выяснилось, мы с этим поторопились).

Если в январе 1997 г. нам стало ясно, что ситуация становится тревожной, то это должны были осознать и другие. Однако кризис разразился лишь в июле 1997 г., когда таиландские власти отказались от привязки бата к доллару и установили плавающий валютный курс. Кризис наступил позднее, чем мы ожидали, так как местные органы кредитно-денежного регулирования продолжали поддерживать свои валюты слишком долго, а международные банки по-прежнему предоставляли кредиты, хотя они должны были ясно видеть угрозу. Запаздывание несомненно способствовало обострению кризиса. Из Таиланда он быстро распространился на Малайзию, Индонезию, Филиппины, Южную Корею и другие страны.

Важно, однако, подчеркнуть, что в некоторых других азиатских странах, втянутых в кризис, валюты не были привязаны к доллару. Действительно, курс корейской воны — завышен, но это не относится к японской или китайской валютам. Напротив, факторами, ускорившими кризис, как раз стали преимущества, которые Китай имел в конкурентном отношении, и существенное обесценение японской иены. Что же тогда общего между странами, охваченными кризисом? Некоторые утверждают, что проблема состоит в их зависимости от искаженного или незрелого капитализма, который теперь уничижительно именуют «приятельским капитализмом», хотя раньше его превозносили в качестве конфуцианского капитализма или «азиатской модели» капитализма. В этих утверждениях все же есть доля истины; я кратко поясняю это далее. Но связывать кризис со специфически азиатскими особенностями, значит, рисовать заведомо неполную картину, поскольку кризис перекинулся на Латинскую Америку и Восточную Европу, а теперь начинает влиять на финансовые рынки и экономики Западной Европы и США. Поэтому после краткого описания того, что произошло в Азии, я вернусь к основной линии своей аргументации, а именно — мировой кризис капитализма обусловлен свойствами, внутренне присущими самой мировой финансовой системе.

Конец «азиатской модели»

Экономикам азиатских стран были присущи многие структурные недостатки. Большинство фирм находились в семейном владении, а в соответствии с конфуцианской традицией семьи стремились сохранить над ними контроль. Если они и выпускали акции в открытую продажу, то обычно игнорировали права акционеров, находившихся в меньшинстве. Если им не удавалось финансировать рост фирмы за счет доходов, они полагались на кредит, но не рисковали утратой контроля. В то же время правительственные чиновники использовали банковский кредит в качестве инструмента финансовой политики; они использовали его также с целью вознаградить свои семьи и друзей. Существовала порочная связь между бизнесом и органами управления, и отмеченное выше — лишь одно из ее проявлений. Сочетание таких факторов привело к тому, что соотношение задолженности к собственному капиталу оказалось крайне завышенным, а финансовый сектор лишился прозрачности и здоровой основы. Идея о том, что «банковский кредит» будет дисциплинировать акционеров компании, попросту не сработала [24].

К примеру, в экономике Южной Кореи доминировали контролируемые семьями конгломераты (chaebof). Они характеризовались высоким уровнем заемных средств в капитале (леве-реджа). Среднее отношение задолженности к акционерному капиталу у тридцати крупнейших конгломератов (а на них косвенно приходилось 35% промышленного производства Кореи) в 1996 г. составляло 388%, а у некоторых конгломератов этот показатель доходил до 600—700%. К концу марта 1998 г. средний показатель вырос до 593%. Владельцы использовали свой контроль для «перекрестного» страхования долгов другим членам групп, нарушив тем самым права сторонних акционеров, не владеющих контрольным пакетом акций. Положение усугублялось тем, что корейские компании имели крайне низкую норму прибыли: по отношению к процентным платежам тридцати крупнейших chaebol она была только в 1,3 выше в 1996 г., а в 1997 г. — только 0,94. Это означает, что процентные платежи не обеспечивались текущей прибылью. Корейские банки предоставляли легкий кредит в рамках промышленной политики. Правительство решило стимулировать некоторые отрасли, и конгломераты – chaebol подхватили призыв, опасаясь остаться в стороне. Это привело к безудержной экспансии — без оглядки на прибыльность. В этом смысле действия Кореи сознательно повторяли действия Японии в прежние годы, но это оказалось слишком грубой копией более изящной модели. Как я указывал ранее, преимущества Японии заключались в демократических институтах, тогда как в Южной Корее на протяжении почти всей послевоенной истории существовала военная диктатура. Традиции поиска согласия, существовавшие в Японии, а также сдерживающие механизмы и противовесы, характерные для демократии, в Корее отсутствовали.

Когда стали накапливаться неоплачиваемые кредиты, корейские банки попытались выйти из трудного положения, ссужая еще больше денег за рубежом и вкладывая их в высокодоходные, высокорисковые инструменты в таких странах, как Индонезия, Россия, Украина и Бразилия. Это стало важным фактором корейского кризиса.

Не намного удачнее действовали в последнее время и японские банки. Неприятности Японии восходят к краху на Уолл-стрит в 1987 г. Японская финансовая система жестко контролировалась Министерством финансов. Его должностные лица составляли интеллектуальную элиту, сравнимую с Inspecteurs de Finance во Франции. Они понимали рефлексивность финансовых рынков лучше любой иной группы специалистов, которую я встречал, и они задумали грандиозный проект, согласно которому индустриальную мощь Японии можно трансформировать в финансовое доминирование путем предоставления миру ликвидных активов. Я припоминаю, как должностное лицо Министерства финансов излагало мне идею этого проекта после краха 1987 г. К сожалению, японцы не учли важного аспекта рефлексивности, а именно — непредусмотренных последствий. Их решение помогло миру преодолеть последствия краха, но оно привело к многочисленным убыткам у японских финансовых институтов за рубежом и финансовому «пузырю» в самой Японии, который окончательно вызрел в 1991 г. Благодаря жесткому контролю над финансовыми учреждениями Министерству финансов удалось «спустить» этот «пузырь» без краха — а это первый подвиг такого рода в истории. Но при этом на балансах финансовых учреждений повисли сомнительные активы. Деньги налогоплательщиков стали использовать для спасения банков тогда, когда уйти от этого было уже невозможно; но и в этом случае японская традиция требовала, чтобы сначала покатились головы руководителей Министерства финансов, что в конечном счете и произошло. Неудивительно, что Министерство финансов сопротивлялось этой идее до конца.

К началу Азиатского кризиса Япония проводила политику сокращения бюджетного дефицита. В тот момент это была неправильная политика, Азиатский кризис разразился как раз в неподходящее для Японии время. Японские банки, имевшие крупные вложения в Таиланде, Индонезии и Южной Корее, приступили к ограничению кредита в условиях оттока ликвидных средств. Потребители, напуганные Азиатским кризисом и рядом банкротств внутри страны, стали отдавать предпочтение сбережениям. Низкие процентные ставки стимулировали вложения капитала за рубежом. Курс иены снизился, а экономика вползла в период спада. В конечном счете правительство решило снизить налоги и использовать государственные средства для пополнения капитала банков, но этого оказалось явно недостаточно, к тому же было уже слишком поздно. Спад в японской экономике — второй по масштабам в мире и стране — важном торговом партнере других азиатских стран — усугубил экономический спад в остальных странах Азии.

«Азиатской модели» экономического развития присущи многочисленные недостатки: структурные изъяны в банковской системе и формах владения предприятиями; порочная связь между бизнесом и политиками; недостаточная прозрачность и отсутствие политической свободы. Хотя перечисленные недостатки были присущи многим охваченным кризисом странам, но не все они характерны для каждой страны. Гонконг был свободен от большинства из этих недостатков. В Японии и на Тайване существует политическая свобода. Крупные японские компании не являются семейной собственностью. В Сингапуре существует прочная банковская система. Кроме того, «азиатская модель» как таковая оказалась исключительно успешной стратегией экономического развития и пользовалась широкой популярностью в деловых кругах. «Азиатская модель» обеспечила резкое повышение уровня жизни, ежегодный прирост среднедушевого дохода в соответствующих странах на протяжении длительного периода составил в среднем 5,5%, что намного превышает аналогичный показатель практически во всех формирующихся рыночных экономиках. Азиатские лидеры — Ли Кван Ю в Сингапуре, Сухарто в Индонезии и Махатира в Малайзии — с гордостью заявляли о своей уверенности в том, что азиатские ценности выше западных, даже когда кризис уже разразился. Они зашли настолько далеко, что поставили под сомнения Декларацию ООН о правах человека. Ли Кван Ю назвал западные демократии упадническими, Махатир осудил традиции колониализма, а Сухарто превозносил достоинства непотизма. Ассоциация стран Юго-Вос-точной Азии (АСЕАН) приняла в свои члены в июне 1997 г. Мьянмар, бросив прямой вызов западным демократиям, которые считают репрессивный режим Мьянмары неприемлемым в политическом и гуманитарном плане.

Почему же столь успешная модель экономического развития так быстро «скисла»? Дать удовлетворительное объяснение этому явлению пока невозможно, если не учитывать изъянов мировой капиталистической системы. Тот факт, что Азиатский кризис не ограничился Азией, а охватил также Россию, Южную Африку и Бразилию и, вероятно, затронет все формирующиеся рынки прежде, чем он ослабит хватку, подтверждает вывод, что главная причина нестабильности кроется в самой международной финансовой системе.

Нестабильность международных финансов

Рассматривая систему международных финансов, следует делать различие между прямыми инвесторами, портфельными инвесторами, банками и властными финансовыми институтами, например МВФ и центральными банками. Прямые инвесторы не играли дестабилизирующей роли, разве что в качестве клиентов банков. Говоря о портфельных инвесторах, можно выделить институциональных инвесторов, которые распоряжаются деньгами других людей, хеджевые фонды, инвестирующие заемные средства, и индивидуальных инвесторов.

Как отмечалось в предыдущей главе, институциональные инвесторы сравнивали свои показатели друг с другом, в результате чего они покорно следовали за тенденцией. Они распределяют свои активы между различными национальными рынками; если на каком-либо рынке наблюдается рост, они должны соответственно увеличить его долю, и наоборот. Кроме того, когда взаимные фонды добиваются хороших показателей, они привлекают инвесторов, а когда они терпят убытки, инвесторы уходят. Взаимные фонды не сыграли какой-либо роли в приближении краха, если не считать того, что они злоупотребили гостеприимством страны во время, предшествовавшее буму. Но они играют важную роль в спаде, усугубляя его. Инвесторы изымают средства из формирующихся рыночных фондов, а это вынуждает взаимные фонды продавать ценные бумаги. Хеджевые фонды и другие институты, которые ведут операции с заемными средствами, играют аналогичную роль. Когда наступает полоса удач, они могут повышать ставки, когда дела идут плохо, они вынуждены продавать активы, чтобы уменьшить долги. Схожим качеством самоподкрепления обладают опционы и другие производные финансовые инструменты.

Управляющие хеджевых фондов и другие спекулянты могут торговать валютами непосредственно, минуя покупку или продажу ценных бумаг. Так поступают и банки — как по собственной инициативе, так и по поручению своих клиентов. Банки играют значительно более важную роль на валютных рынках, чем хеджевые фонды, но следует считать, что хеджевые фонды, вроде моего, играли отрицательную роль в азиатских валютных неурядицах. Так как хеджевые фонды, как правило, больше озабочены абсолютными, а не сравнительными результатами, они могут активнее влиять на ускоренное изменение тенденции. Разумеется, это делает их уязвимыми, когда такое изменение нежелательно, но если тенденция обречена, то предпочтительнее изменить ее раньше, чем позже. К примеру, осуществив «короткую» продажу таиландского бата в январе 1997 г., фонды Quantum под управлением моей инвестиционной компании подали сигнал: курс бата, возможно, завышен. Если бы власти отреагировали правильно, то адаптация к новым условиям произошла бы раньше и менее болезненно. На деле же власти сопротивлялись корректировке, поэтому падение носило катастрофический характер.

Подлинная проблема заключается в том, желательна ли спекуляция валютой. Если оценивать факты, то страны со свободно конвертируемой валютой пострадали от неурядиц в ходе валютного кризиса в большей мере, чем страны, которые так или иначе контролировали торговлю валютой. Таиланд был более открыт, чем Малайзия, поэтому и падение экономики в Таиланде было более значительным; континентальный Китай был затронут кризисом меньше, чем Гонконг, хотя в последнем — намного более прочная банковская и финансовая система. Однако такой вывод неоднозначен. Корейской валютой нельзя было торговать свободно, но кризис здесь оказался столь же серьезным, как и в Юго-Восточной Азии, по Китаю вердикт еще не вынесен. Проблема тесно связана с ролью банков.

В каждой стране имеются своя банковская система и органы ее регулирования; они взаимодействуют друг с другом сложными путями, образуя международную банковскую систему. Некоторые крупные банки в центре системы настолько активно занимаются международными операциями, что их называют международными банками. Часто они владеют банками других стран или занимаются во многих странах, например, потребительским кредитом. Большинство стран, охваченных нынешним кризисом, имели, однако, относительно закрытые банковские системы, т.е. лишь немногие банки в них принадлежали иностранцам. Исключения составляют Гонконг и Сингапур: крупные банки здесь относятся к разряду международных. Японские, а позже и корейские банки также втянулись в международные операции, но с катастрофическими результатами. Оценки ожидаемых невозвратных ссуд (т.е. ссуд, которые не могут быть погашены) только в одной Азии составили почти 2 трлн. дол. США (см. табл. 7.1).

Таблица 7.1. Оценка объема невозвратных ссуд в странах Азии и Японии

Страна

Ожидаемая доля невозвратных ссуд, %

Стоимость, дол. США

1. Гонконг

12,0

15,9

2. Индия

16,0

13,0

3. Индонезия

85,0

34,1

4. Корея

45,0

167,0

5. Малайзия

40,0

27,5

6. Филиппины

25,0

7,0

7. Сингапур

11,0

8,5

8. Тайвань

4,5

16,3

9. Таиланд

50,4

91,7

10. Юго-Восточная Азия

 

381,0

11. Япония

30,0

800,0

12. Китай

25-30

600,0

ИТОГО 

1781,0

Источник: Salomon Brothers, Goldman Sachs, Warburg Dillon Read; по оценкам SFM. LCC.

Международные и национальные банки связаны между собой кредитными линиями, определяющими рамки, внутри которых они могут заключать определенные сделки, например с валютой, процентные свопы и т.п. Они могут быть также связаны долгосрочными кредитами. Как кредитные линии, так и ссуды фиксированы в долларах или другой твердой валюте. В странах, где валюта формально или неформально была привязана к доллару, национальные банки и заемщики исходили из того, что эта привязка сохранится. Часто они не прибегали к хеджированию валютного риска. Когда привязка к доллару рухнула, они остались с большим непокрытым валютным риском. Они начали отчаянно изыскивать покрытие, что оказывало огромное давление на национальные валюты. Балансы заемщиков резко ухудшились. Так, Siam Cement, крупнейшая и мощнейшая компания в Таиланде, понесла убытки в размере 52,6 млрд. таиландских батов при начальном капитале в 42,3 млрд. таиландских батов, в 1996 г. прибыли компании составили 6,8 млрд. таиландских батов [25]. Слабые компании пострадали еще больше. Многие заемщики использовали ссуды для вложений в недвижимость, а когда привязка к доллару была отменена, цены на недвижимость уже снижались. Таким образом, внезапно наряду с валютным риском возник кредитный риск, что побудило заимодавцев ограничить предоставление кредита. Это обстоятельство, наряду с бегством заграничных инвесторов с падающих рынков, инициировало самоподкрепляющийся процесс, который привел к 42%-ному обесценению таиландской валюты и 59%-ному снижению стоимости таиландских акций, выраженному в национальной валюте, с июня 1997 г. до конца августа 1998 г. В долларовом выражении суммарные потери составили 76%, что сопоставимо с 86%-ными потерями на Уолл-стрит в период с 1929 по 1933 гг.

Паника распространилась на финансовые рынки соседних стран – я сравнил ее со все сокрушающим шаром; другие сравнивали ситуацию с распространением заразы — современным вариантом бубонной чумы. В некоторых пораженных кризисом странах дисбалансы проявились в менее острой форме, но это их не спасло. Малазийская экономика была перегрета, но кредитно-денежная экспансия носила в основном внутренний характер, а торговый дефицит был довольно умеренным. Основы индонезийской экономики казались довольно прочными; главная проблема заключалась в больших заимствованиях Индонезии у корейских и японских банков, у которых были свои проблемы, так что они были не в состоянии возобновить кредиты. Когда гонконгский доллар стал испытывать сильный нажим, система валютного управления привела к повышению процентных ставок, а это в свою очередь обусловило снижение стоимости недвижимости и акций. Международные банки, имевшие дело с гонконгскими банками, столкнулись с кредитным риском, о котором они даже не подозревали. Когда они заключали компенсационные сделки на процентные свопы [26], они исходили из того, что суммы одинаковы для обеих сторон; теперь же они осознали, что при изменении процентной ставки гонконгский партнер вдруг должен будет им уплатить большую сумму, чем та, которую они должны уплатить гонконгской стороне. Это побудило международные банки приостановить кредитные линии Гонконгу. Кредитный риск стал еще более серьезной проблемой в Корее, где некоторые банки фактически не сумели выполнить своих обязательств. Вскоре финансовый кризис заставил Таиланд, а затем Корею и Индонезию искать поддержки у МВФ.

Роль Международного валютного фонда

МВФ столкнулся с проблемами, которых он никогда раньше не испытывал. Азиатский кризис имел комплексный характер, он включал валютную и кредитную составляющую. Последний компонент в свою очередь включал международный аспект и внутренний аспект, и все перечисленные элементы были взаимосвязаны. Азиатский кризис отличался от всего того, с чем МВФ сталкивался ранее: он возник в частном секторе; государственный сектор был в сравнительно хорошей форме.

МВФ применил традиционное лекарство: повышение процентных ставок и сокращение государственных расходов для стабилизации валюты и восстановления доверия со стороны международных инвесторов. Он также признал структурные изъяны в отдельных странах и навязал соответствующие условия, вроде закрытия неблагополучных финансовых учреждений. Однако программы МВФ не сработали, ибо они учитывали лишь некоторые, а не все аспекты кризиса. А так как различные аспекты были взаимосвязаны, их нельзя было лечить изолированно. Говоря конкретнее, валюты невозможно было стабилизировать, пока не решены долговые проблемы, поскольку кредиторы спешили оградить себя от риска понести убытки, когда валюта упала, а слабая валюта вела к усилению риска — так возник порочный круг.

Почему МВФ не осознал этого? Возможно, потому, что его методика была рассчитана на преодоление дисбалансов в государственном секторе, а понимание того, как функционируют финансовые рынки, оставляло желать лучшего. Это проявилось в Индонезии, где МВФ настоял на закрытии ряда банков, не предусмотрев механизма защиты вкладчиков и спровоцировав тем самым классический «набег» на банки. Финансовая паника в свою очередь ослабила решимость президента Сухарто придерживаться условий программы спасения, предложенной МВФ, которую он без того посчитал не приемлемой, поскольку она покушалась на привилегии его семьи и друзей. Перебранка между Сухарто и МВФ привела к свободному падению индонезийской рупии. Фонды Quantum также серьезно пострадали, поскольку мы покупали индонезийскую рупию примерно по 4000 за доллар, полагая, что падение закончилось после того, как в июле 1997 г. она стоила 2430 за доллар. Индонезийская рупия продолжала падать в краткосрочных сделках — более чем до 16 000, — а это отрезвляющий опыт. Я хорошо сознавал коррумпированность режима Сухарто и настоял на продаже нашей доли в индонезийской электростанции, где присутствовали финансовые интересы семьи Сухарто, только потому, что не хотел иметь с ними ничего общего. Вот так мы потеряли деньги в Индонезии, как раз когда, казалось, надо было получать прибыль.

МВФ критиковали за то, что он выдвигает слишком много условий и слишком решительно вмешивается во внутренние дела стран, которые обращаются к нему за содействием. При этом задают вопрос: какое дело МВФ до того, что режим коррумпирован, а банки и промышленность наделали слишком много долгов? Важно лишь, чтобы страна могла выполнять свои обязательства. Задача МВФ — предотвратить кризис ликвидности; а решение структурных проблем лучше предоставить соответствующим странам. Я придерживаюсь противоположного мнения. Кризисы ликвидности неразрывно связаны со структурными дисбалансами; их невозможно предотвратить, просто ссужая стране больше денег. Когда и банки, и компании наделали слишком много долгов (т.е. соотношение задолженности к собственному капиталу оказалось слишком высоким), потребовалось вливание ликвидных средств. Но беда в том, что в кризисной ситуации трудно изыскать капитал или дополнительный кредит. Единственный выход — превратить долг в капитал. Программы МВФ в Азии потерпели неудачу, так как он не настаивал на схеме преобразования долга в капитал. Фонд не то чтобы слишком вмешивался — его вмешательство было недостаточным.

В оправдание МВФ следует признать, что, видимо, невозможно было одновременно бороться с кризисом ликвидности и осуществлять преобразование долга в капитал. Международные кредиторы воспротивились бы этому, а без их сотрудничества никакая программа не может быть успешной. В то же время неспособность решить проблему долгов привела к падению валюты и непомерным процентным ставкам, в результате чего заемщики стали неплатежеспособными, а страны погрузились в глубокую депрессию. Очевидно, что речь здесь идет о системной проблеме, а МВФ — это часть проблемы, а не часть решения.

Теперь МВФ сам переживает кризис. Доверие рынка было важным элементом его успехов в прошлом, теперь он лишился этого доверия. К тому же у МВФ иссякли ресурсы. Нежелание Конгресса США предоставить дополнительные средства серьезно подорвало способность МВФ решать проблемы по мере их возникновения. К этому вопросу я вернусь в следующей главе.

Краткий обзор

В результате бурных событий в Индонезии осенью 1997 г. корейские и японские банки заняли оборонительную позицию, что подорвало доверие международных кредиторов к корейской банковской системе. Из Кореи разрушительный шар докатился до России и Бразилии, по пути задев Восточную Европу и поразив Украину. Корейские банки вкладывали средства в Россию и Бразилию, а бразильцы инвестировали деньги в России. Корейцам и бразильцам пришлось ликвидировать свои активы, а Бразилия и Россия вынуждены были повысить процентные ставки настолько, чтобы защитить свои валюты от падения. Бразилия воспользовалась кризисом, чтобы приступить к давно назревшим структурным реформам, что помогло ей удержать ситуацию под контролем, но лишь на несколько месяцев.

Международный кризис достиг кульминации в конце декабря 1997 г., когда, несмотря на программу МВФ, иностранные банки отказались возобновить свои ссуды корейским банкам. Пришлось вмешаться центральным банкам, чтобы заставить подконтрольные или коммерческие банки возобновить предоставление ссуд. Был предусмотрен и второй пакет мер спасения. Вскоре кризис стал ослабевать. Председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспэн (Alan Greenspan) дал ясно понять, что азиатские неурядицы исключают любую возможность повышения процентных ставок, и рынки облигаций и акций воспрянули духом. Разрушительный шар остановился, не достигнув Латинской Америки, не считая первого удара по Бразилии. Корее и Таиланду повезло — там были избраны новые правительства, приверженные реформам. Положение продолжало ухудшаться лишь в Индонезии, но в конце концов и Сухарто был отстранен от власти. Вернулись охотники за дешевыми покупками; валюты окрепли; и к концу марта азиатские фондовые рынки, включая индонезийский, вернули от трети до половины потерь, выраженных в национальных валютах. Это — неплохой результат после крупного краха на рынке.

Однако это была ложная заря. За экономическим спадом последовал финансовый крах. Внутренний спрос сократился, а с ним сократился и импорт, но экспорт не расширялся, так как значительная его доля была ориентирована на страны, которые также охватил кризис. Кроме того, на экспорт шло ограниченное количество видов товаров, цены на которые из-за избыточного предложения упали. Особенно это затронуло полупроводники, на мировом рынке которых конкурировали Корея, Тайвань и в меньшей степени Япония. Экономический спад быстро перекинулся на страны, которых он поначалу не затронул. Япония вползла в период спада, а экономическая ситуация в Китае продолжает оставаться проблематичной. Снова усилилось давление на Гонконг. Падение товарных цен, особенно цен на нефть, ударило по России и другим странам — производителям сырьевых товаров.

Ситуация в Корее особенно поучительна. Вслед за преодолением кризиса ликвидности в конце 1997 г. положение с внешней задолженностью стало почти немедленно улучшаться. Потребительский спрос сократился, а значит — сократился и импорт, в торговом балансе наметилось положительное сальдо. Внешний долг по отношению к ВНП с самого начала не казался сколь-либо значительным (в 1997 г. называли цифру в 25%, но когда в 1998 г. сообщили подлинные данные, то оказалось, что он вырос до 50%), а с учетом крупного положительного сальдо торгового баланса — он стал вполне приемлемым. Пять крупных конгломератов (на которые непосредственно приходится 15% промышленного производства, а косвенно — немного больше) предприняли решительные усилия для выполнения своих международных обязательств, и кризис внешней задолженности скоро пошел на убыль. Однако положение внутри страны продолжает ухудшаться. Большинство компаний терпят убытки, и их балансы становятся все хуже. Сказанное относится к крупнейшим пяти компаниям. Рекапитализация банков происходит слишком медленно, и, вопреки снижению процентных ставок, экономика остается вялой. Растут безработица и напряженность в трудовых отношениях.

Проблема в Японии также имеет исключительно внутренний характер. Учитывая огромные валютные резервы, а также значительное и растущее положительное сальдо торгового баланса, японское правительство, казалось бы, вполне в состоянии рекапитализировать банковскую систему и оживить экономику. К сожалению, оно проводит неудачную политику. Банки должны обанкротиться, прежде чем им станут доступны государственные средства. Банкиры же делают все, что им доступно, чтобы отдалить страшный день, когда они вынуждены будут признать свои убытки. В результате возникло «сжатие кредита», которое привело к экономическому спаду, оказывающему огромное давление на другие азиатские страны.

Китай сталкивается с рядом таких же трудностей, как и Южная Корея. Его банковская система руководствовалась скорее политическими, чем коммерческими соображениями, а несостоятельные долги накапливались еще быстрее, чем в Корее. Его ориентированная на экспорт экономика лишилась части былых конкурентных преимуществ, как только конкуренты девальвировали свои валюты. В Китае наблюдался чрезвычайный строительный бум — к началу Азиатского кризиса половина кранов, имевшихся в мире, работала в Шанхае. Приток иностранных инвестиций — причем 70% из них поступали от этнических китайцев из других стран — полностью прекратился.

Важное различие, спасительное для Китая, заключалось в том, что его валюта не была конвертирована; в противном случае ее поразил бы разрушительный шар, несмотря на огромные официальные валютные резервы. Имеются непогашенные ссуды в иностранной валюте, о величине которых, как и в других азиатских странах, надежных данных нет, и зарубежные инвесторы, особенно этнические китайцы, видимо, изъяли бы свои деньги или по меньшей мере хеджировали бы инвестиции на форвардном рынке, если бы у них была такая возможность. Пока же контроль за движением капиталов позволил правительству выиграть время.

Китайское правительство попыталось использовать это время для стимулирования внутреннего спроса. Лишившись «небесного мандата» в результате побоища на площади Тяньань-мэнь, Коммунистическая партия вынуждена добиваться терпения масс, обеспечивая благоденствие на этой земле. Это означает рост экономики темпом, близким к 8%. Однако двигатели роста — экспорт и иностранные инвестиции — теперь выключены. Их место должен занять внутренний спрос. Правительство прибегает к проверенным старым кейнсианским рецептам: осуществление крупных инфраструктурных проектов и стимулирование жилищного строительства. Оно исполнено решимости избежать девальвации валюты по ряду причин. Правительство стремится укрепить свой имидж в мире, наладить более прочные отношения в США и добиться членства во Всемирной торговой организации; оно также опасается ответных протекционистских мер со стороны США в случае девальвации. Девальвация также подорвала бы управление валютой в Гонконге, а нынешнее китайское правительство страстно привержено идее «одной страны, двух экономических систем», поскольку хотело бы, чтобы континентальный Китай больше походил на Гонконг. Последний использовали в целях приватизации принадлежащих государству компаний, так называемых «красных фишек». Однако гонконгский рынок находился под сильным давлением, и вместо выпуска акций новых компаний на бирже Финансовое управление вынуждено было скупать акции для стабилизации рынка. Китайское правительство надеялось добиться такого же эффекта, как от девальвации, путем введения импортных ограничений и предоставления экспортных субсидий, но происходит оживленная торговля нелегальными импортными товарами, особенно предприятиями, связанными с Народной армией, а это подрывает спрос на отечественную продукцию. Будущее покажет, сработает ли нынешняя политика. Состояние банковской системы и балансов государственных предприятий продолжает ухудшаться. Положительное сальдо торгового баланса — иллюзорно из-за значительной контрабанды. Официальные валютные резервы поддерживаются с трудом из-за скрытого бегства капитала. Шаги по стимулированию частной собственности на жилье имели нежелательные последствия из-за возникшей тяги к сбережениям. Банковская система использует сбережения для сохранения умирающих государственных предприятий, а это повлечет за собой увеличение внутреннего долга государства перед своими гражданами, не создавая реальных стимулов для экономики. Необходимы радикальные структурные реформы, но их приходится сдерживать из-за опасения, что они вызовут социальные беспорядки. В своей предыдущей книге [27] я предсказал, что коммунистический режим в Китае будет уничтожен в результате капиталистического кризиса. Возможно, это уже происходит, хотя кризис начался в соседних странах.

Россия

Россия тоже стала жертвой Азиатского кризиса, но это столь странный случай, что он заслуживает специального рассмотрения. Я был лично вовлечен в российские дела намного глубже, чем в дела других стран. Россия бросилась из одной крайности — жесткого закрытого общества — в другую крайность — общество, не подчиняющееся законам капитализма. Резкость перехода мог бы смягчить свободный мир, если бы он понял, что происходит, и был действительно привержен идеалам свободного общества, но теперь говорить об этом уже поздно. Самая всепроникающая и закрытая социальная система, из когда-либо существовавших в мире, распалась, и никакая другая система не заняла ее место. В конечном счете из хаоса постепенно начал возникать порядок, но, к сожалению, он слабо напоминал открытое общество.

Михаил Горбачев начал процесс революционного изменения режима, и ему удалось добиться успеха — часто вопреки партийно-государственному аппарату, который, как казалось, вот-вот сместит его, но Горбачев не осмелился сделать еще два важных шага: приватизировать землю и распустить Советский Союз. Когда он лишился власти и Советский Союз распался, Борис Ельцин стал президентом России, и он готов был тогда пойти намного дальше. Прежде всего он поддержал Егора Гайдара в качестве заместителя премьер-министра, ведающего экономикой, который попытался применить монетаристскую политику к экономике, которая была глуха к монетаристским сигналам. Когда Гайдар потерпел неудачу, последовал нелегкий уравновешивающий шаг — Анатолию Чубайсу разрешили осуществить его приоритетную задачу: передать собственность из государственных рук в частные. Он полагал, что как только государственная собственность получит частных владельцев, они начнут защищать свою собственность и процесс дезинтеграции приостановится.

Благодаря этим усилиям начали появляться зачатки нового экономического строя. Это была разновидность капитализма, но разновидность — весьма странная, и она складывалась в последовательности, отличной от той, которую можно было бы ожидать при нормальных условиях. Первая приватизация относилась к общественной безопасности, и в каком-то смысле она оказалась наиболее успешной: за дело взялись различные частные армии и мафиозные группировки. Государственные предприятия приспособились к изменившимся условиям: их сотрудники создавали частные компании, главным образом на Кипре, которые заключали контракты с их предприятиями. Сами предприятия приносили убытки, не платили налогов и допускали большую задолженность по выплате заработной платы и расчетам между предприятиями. Наличные средства от операций шли на Кипр. Сложились зачатки банковской системы — отчасти за счет государственных банков, отчасти усилиями новых сложившихся капиталистических групп, так называемых олигархов. Некоторые банки сколотили состояния, ведя счета различных государственных ведомств, включая государственное казначейство. Затем в рамках «ваучерной» приватизации возник рынок акций еще до того, как должным образом сложились система регистрации акций и клирингового механизма, и задолго до того, как компании, чьи акции начали продавать на рынке, начали вести себя как настоящие компании. Как правило, компании попали под контроль их сотрудников, а внешним акционерам крайне трудно было реализовать свои права. Действующие руководители были просто обязаны воспользоваться доходами и активами компаний в собственных целях, отчасти для оплаты купленных ими акций, отчасти — чтобы избежать уплаты налогов. Компаниям доходы от «ваучерной» приватизации не достались. Лишь после того, как управляющие упрочили свой контроль и осознали необходимость привлечения дополнительного капитала, они стали добиваться прибыльной работы компаний. Но этой стадии достигли немногие.

Описанные схемы можно вполне охарактеризовать как грабительский капитализм, поскольку наиболее действенный путь накопления частного капитала в исходном моменте, близком к нулю, заключался в присвоении государственных активов. Были, разумеется, некоторые исключения. Само государство имело небольшую ценность, хотя заговорщики, которые попытались свергнуть Горбачева в 1991 г., не понимали этого. Но когда произошло накопление значительной части собственности, государство также приобрело весомость в качестве источника легитимности. В 1996 г. семь крупнейших капиталистов, которые также контролировали средства массовой информации, решили начать сотрудничать с целью обеспечить переизбрание президента Ельцина. Это был замечательный образец политической стратегии. Впоследствии утвердившаяся олигархия продолжала делить между собой оставшиеся активы государства. Весной 1997 г. Ельцин решил ввести в правительство Бориса Немцова, губернатора-реформатора из Нижнего Новгорода, который не запятнал себя в ходе перевыборной кампании. Был предпринят ряд шагов, чтобы проложить путь от грабительского капитализма к главенству закона. Бюджетный дефицит и денежная масса удерживались в определенных рамках, а налоговые недоимки стали сокращаться. Снизились инфляция и процентные ставки. Права акционеров стали уважать больше, а фондовый рынок отличался высокой активностью. Зарубежные инвесторы стали интенсивно вкладывать деньги в акции и долговые инструменты.

Еще в 1987 г. я основал в России фонд с целью содействовать переходу к открытому обществу. В 1988—1989 гг. я сформировал международную рабочую группу для создания «открытого сектора» в рамках командной экономики, но скоро стало ясно, что систему исправить невозможно. Я помог в составлении так называемой программы «500 дней», и в 1990 г. привез Григория Явлинского, который задумал эту программу, и его команду на встречу МВФ — Всемирного банка в Вашингтоне для обеспечения международной поддержки, но это не дало результата. Я основал Международный научный фонд в размере 100 млн. дол. с целью продемонстрировать, что иностранное содействие может быть эффективным. Мы распределили 20 млн. дол. среди 40 тыс. крупнейших ученых: на 500 дол. тогда можно было прожить год. Остальное пошло на обеспечение электронной связью и научной литературой, а также на поддержку исследовательских программ, отобранных зарубежными коллегами. Между тем Фонд, основанный мною в 1987 г., был вовлечен в широкий круг деятельности, из которой наиболее важной были реформа образования, издание новых учебников, свободных от марксистской идеологии, и введение Internet.

Я воздерживался от инвестиций в России, отчасти чтобы избежать любых проблем, связанных с конфликтами интересов, но главным образом потому, что мне не нравилось то, что я тогда увидел. Я не препятствовал управляющим моего Фонда, которые хотели делать инвестиции, и я также одобрил участие россиян в управлении инвестиционным фондом на равных условиях с другими западными инвесторами. Когда же в правительство пришел Немцов, я решил участвовать в аукционе «Связьинвест» — государственной телефонной холдинговой компании. Приватизация «Связьинвест» означала первый подлинный аукцион, на котором не было недостатка в покупателях. К сожалению, это окончилось отчаянной дракой между олигархами, одни из которых стремились к переходу к законному капитализму, а другие противились этому, так как были неспособны работать в рамках закона. Один из олигархов Борис Березовский угрожал разоблачениями, если не получит обещанную ему добычу. Эта злобная свара навредила Чубайсу, который руководил кампанией по переизбранию Ельцина и получал незаконные суммы от олигархов, что стало теперь достоянием гласности. Это произошло как раз в тот момент, когда начали проявляться последствия Азиатского кризиса. Корейские и бразильские банки, которые инвестировали значительные суммы в российский рынок, вынуждены были изъять свои средства. Некоторые ведущие московские банки также оказались в рискованном положении, так как располагали значительными суммами спекулятивных облигаций, а также непокрытыми форвардными контрактами в рублях. Некоторые опасные моменты произошли в декабре 1997 г., но их удалось успешно миновать. Процентные ставки резко возросли, государственные расходы были сокращены, однако Дума отказалась принять законы, необходимые для структурных реформ. Ельцин отправил в отставку премьер-министра Черномырдина и вынудил Думу согласиться на назначение на этот пост Сергея Кириенко, молодого технократа, предложенного Гайдаром и Чубайсом. В течение короткого периода Россия имела правительство реформаторов, лучшее из тех, которые были после распада Советского Союза, и МВФ предоставил кредит в 18,5 млрд. дол., из которых 4,5 млрд. были получены Россией. Но этого оказалось недостаточно.

Сейчас я возвращаюсь к эксперименту в режиме реального времени, который я начал как раз перед окончательным крахом. Я честно воспроизвожу заметки, которые я делал на протяжении двух недель, пока разворачивался кризис.

Эксперимент в режиме реального времени

Воскресенье, 9 августа 1998 г.

Рубль («спот») = 6,29

Рубль (форвардный контракт) [28]  = 45%

ГКО [29]  = 94,52%

Prins [30] = 21,79%

Standard & Poor = 1089,45

30-летние казначейские облигации США = 5,63%

Я не следил внимательно за событиями в России до последних двух-трех дней, так как был слишком занят работой над этой книгой. Я сознавал, что положение остается отчаянным даже после того, как МВФ согласился на кредиты в сумме 18 млрд. дол. Процентные ставки по российскому государственному долгу оставались на астрономическом уровне — от 70 до 90% по государственным казначейским обязательствам, деноминированным в рублях (ГКО). Российское правительство обратилось к синдикату, который приобрел 25,1% акций «Связьинвест» и где мы были крупнейшим иностранным участником, с предложением предоставить временную «промежуточную» ссуду под продажу очередного транша акций «Связьинвест» в 24,9%. В наших интересах было обеспечить успешную продажу этой порции акций, но мне не понравилась идея бросать хорошие деньги вслед плохим, поэтому я решил присмотреться к ситуации.

Вскоре стало очевидно, что рефинансирование государственного долга — вроде бы, неразрешимая проблема. Программа МВФ исходила из того, что отечественные держатели ценных бумаг при наступлении сроков погашения возобновят их (реинвестируют); единственный вопрос заключался в том, по какой цене. Если бы правительство умело успешно собирать налоги, то процентные ставки в конечном счете снизились бы до приемлемого уровня, скажем, до 25%, и кризису был бы положен конец. Но в этих рассуждениях специалисты МВФ упускали из виду тот факт, что значительная доля облигаций принадлежала отечественным держателям, которые могли возобновить покупку ГКО, по которым истекали сроки, по любой цене. Компании были вынуждены платить налоги, но они уже не могли реинвестировать в ГКО соответствующие суммы. Однако еще важнее, что банковский сектор, за исключением принадлежащего государству Сбербанка, покупал ГКО на заемные средства. В связи со снижением активности на рынке акций и облигаций большинство банков стали неплатежеспособными, а те, что еще оставались платежеспособными, лишились возможности возобновлять свои кредитные линии. В результате они не только перестали быть покупателями, но вынуждены были ликвидировать некоторые из своих активов, чтобы внести гарантийные депозиты. Значительная часть средств была заимствована у иностранных банков, некоторые из этих банков даже попытались изъять свои средства. Массовый сброс деноминированных в долларах российских долговых обязательств привел к их обесценению до рекордно низкого уровня. Разрастался полномасштабный банковский кризис.

Обычно банковскому кризису противодействует центральный банк путем вмешательства и предоставления наличных средств, а также ссужая деньги под залог и льготные проценты; но в данном случае центральный банк не мог этого делать в соответствии с условиями МВФ. В результате ситуация становилась, вроде бы, неразрешимой.

В пятницу, 7 августа я позвонил Анатолию Чубайсу, который находился в отпуске, и Егору Гайдару, который оставался «на хозяйстве». Я сказал им, что ситуация критическая: правительство не в состоянии будет после сентября, возобновить свой долг, даже если будет получен второй транш кредита МВФ. Ситуация усугублялась тем, что украинское правительство было на грани дефолта в связи с предстоящей в ближайший вторник выплатой по 450-миллионной ссуде Nomura Securities. В таких условиях я не мог согласиться участвовать в промежуточном кредите: риск дефолта был слишком велик. Я видел лишь один выход: образовать достаточно большой синдикат, который покрыл бы потребности российского правительства до конца года. Он должен был базироваться на партнерстве государства и частного сектора. Группа «Связьин-вест» могла бы участвовать в нем, скажем, суммой в 500 млн. дол., однако частный сектор один не мог бы предоставить требуемую сумму. Я поинтересовался, сколько потребуется. Гайдар ответил, что нужны 7 млрд. дол. Это предполагало, что Сбербанк, единственный банк, располагавший крупными вкладами населения, сможет предоставить свои активы. В то время население не изымало вклады из банков в крупных масштабах. «Сказанное означает, что синдикат должен будет располагать 10 млрд. дол., — заметил я, — чтобы восстановить доверие населения». Половина средств должна была бы поступить из иностранных правительственных источников, например Фонда валютной стабилизации (который находится под контролем Казначейства США), а другая половина — из частного сектора. Синдикат начнет действовать, когда в сентябре будет получен второй транш кредита МВФ. Он будет гарантировать годовые ГКО, начиная, скажем, с 35% годовых, постепенно снижая доходность до, например, 25%. (В тот момент доходность составляла 90%.) Программу следовало бы объявить заранее; это побудило бы инвесторов покупать ГКО: имело бы смысл инвестировать деньги под 35%, если в рамках надежной программы предполагается к концу года снизить их доходность до 25%. В случае успеха реально была бы израсходована лишь небольшая часть из 10 млрд. дол. Объединить государственный и частный компоненты плана было бы нелегко, но я был готов попытаться сделать это. Гайдар, понятно, проявил энтузиазм.

Я позвонил Дэвиду Липтону, заместителю министра финансов США, ведающему международными делами. Он был полностью в курсе проблемы, но они даже не помышляли об использовании Фонда валютной стабилизации. Конгресс был решительно настроен против оказания спасительной финансовой помощи. Я сказал, что мне это известно, но я не вижу альтернативы. Наблюдается паника, и в наших национальных интересах поддержать правительство России, ориентированное на реформы. Если будет привлечен частный сектор, это должно сделать план спасения более приемлемым в политическом отношении. Тем не менее России следовало провести активную работу на Капитолийском холме. Будет также крайне трудно вовлечь частные институты, поскольку они включают инвестиционные банки и спекулятивных инвесторов, подобных нам, и государству оказывается значительно сложнее мобилизовать их средства, чем ресурсы крупных коммерческих банков.

С целью изучить все альтернативы я еще раз позвонил Гайдару и спросил его, можно ли будет ввести штраф для тех держателей ГКО, которые захотят при погашении обязательств получить наличными. Гайдар ответил, что это подорвет репутацию ГКО. И он, конечно, был прав.

Я полагаю, что без реализации моего плана правительство ожидает дефолт с катастрофическими последствиями; даже в случае осуществления этого плана большинство российских банков прекратят существование, но было бы ошибкой даже пытаться спасти их.

Вторник, 11 августа (вечер)

Рубль («слот»)  = 6,30

Рубль (форвардные контракты)   = 91%

ГКО = 147%

Prins = 23,92%

Standard & Poor = 1068,98

30-летние казначейские облигации США = 5,60%

В понедельник я провел краткие переговоры с Липтоном. Правительство США еще не приняло решения. Он обещал позвонить еще раз. Во вторник на российском финансовом рынке произошел обвал. Торги на фондовой бирже были временно приостановлены. Государственные облигации упали еще ниже. Это затронуло даже международные рынки. Предложенный мною план больше не годился. Стабилизировать рынок мог бы пакет помощи на сумму минимум в 15 млрд. дол., но рассчитывать на то, что какой-либо частный инвестор предоставит свои деньги, было уже невозможно. Липтон направился в Москву, не позвонив. По слухам, он был раздражен тем, что ему нечего предложить Москве. Я решил направить в газету Financial Times следующее письмо:

«Сэр, неурядицы на российских финансовых рынках достигли критической стадии. Банкиры и брокеры, которые заимствовали средства под ценные бумаги, неспособны вносить гарантийные депозиты, а вынужденный сброс ценных бумаг охватил как рынок акций, так и рынок облигаций. Фондовый рынок вынуждены были временно закрыть, так как расчеты по сделкам уже не совершались; цены государственных облигаций и казначейских обязательств резко упали. Хотя продажи были временно прекращены, существует опасность того, что население снова начнет изымать деньги со сберегательных счетов. Надо действовать немедленно.

Беда в том, что действия, необходимые в связи с банковским кризисом, диаметрально противоположны действиям, согласованным с МВФ в связи с бюджетным кризисом. Программа МВФ предусматривает жесткую монетарную и фискальную политику; банковский кризис предполагает вливание наличных средств. Оба эти требования трудно примирить без дальнейшей международной помощи. При составлении программы МВФ исходили из того, что правительственные облигации будут покупать при следующих условиях: государство станет собирать налоги и сократит расходы, процентные ставки снизятся и кризис пойдет на убыль. Это допущение оказалось ошибочным, поскольку большая часть неоплаченного долга состояла из маржи, а кредитные линии невозможно было возобновить. Существует нехватка финансовых ресурсов у государства, и ее необходимо покрыть. Нехватка станет еще острее, если население начнет изымать депозиты.

Наилучшим решением было бы введение валютного управления после умеренной девальвации в 15—20%. Девальвация необходима, чтобы компенсировать снижение цен на нефть и уменьшить сумму резервов, требуемых при валютном управлении. Это также поставило бы в невыгодное положение держателей государственных долговых обязательств, деноминированных в рублях, и отвело бы упреки в адрес правительства.

Потребуются резервы примерно в 50 млрд. дол.:

23 млрд. для покрытия Ml (денежных средств в обращении) и 27 млрд. дол. для покрытия недостачи в рефинансировании внутреннего долга в следующем году. У России имеются резервы в 18 млрд. дол., МВФ обещал 17 млрд. дол. «Большая семерка» (G 7) должна предоставить 15 млрд. дол., что позволит ввести валютное управление. Спасать банковскую систему уже не потребуется. За исключением немногих институтов, держателей государственных депозитов, банки сами сумеют защитить себя. Цены государственных облигаций немедленно возрастут, и тогда выживут наиболее здоровые финансовые учреждения. Примерно 40 млрд. дол. в иностранной валюте находятся у россиян на руках. При введении валютного управления у них может возникнуть соблазн купить деноминированные в рублях государственные облигации, которые сулят привлекательный доход. В этом случае резервный кредит G 7, возможно, даже не придется использовать. Снижение процентных ставок поможет правительству добиться своих фискальных целей.

Если бы страны G 7 были готовы предоставить 16 млрд. дол. немедленно, ситуацию удалось бы стабилизировать даже без валютного управления, хотя для этого потребуется больше времени, а ущерб будет серьезнее. Без введения валютного управления будет также трудно осуществить ограниченную валютную корректировку, так как будет невозможно сопротивляться давлению в сторону дальнейшей девальвации, — такая ситуация имела место в Мексике в 1994 г.

Если действия будут откладываться, стоимость операции по спасению возрастет. Неделю назад она обошлась бы в 7 млрд. дол. К сожалению, международные финансовые организации не осознали остроты ситуации. Альтернативами будут дефолт или гиперинфляция. Любая из них будет иметь катастрофические финансовые и политические последствия».

Четверг, 13 августа

Рубль («слот») = 6,35

Рубль (форвардные контракты)   = 162%

ГКО = 149%

Prins = 23,76%

Standard & Poor   = 1074,91%

30-летние казначейские облигации США   = 5,65%

После того как я написал письмо в Financial Times, заместитель председателя Центрального банка России ввел некоторые ограничения на конвертируемость рубля. Это оказало опустошительное воздействие на российский рынок: при открытии торгов цены акций снизились на 15%, а потом уже существенно не возросли. Моему письму уделили значительное внимание, но упор был сделан на защиту девальвации, а не на предложение ввести валютное управление. Это стало одним из факторов того, что впоследствии назвали «черным четвергом». Это вовсе не входило в мои намерения. Я счел себя обязанным выступить с новым заявлением следующего содержания:

«Неурядицы на российских финансовых рынках вызваны не тем, что я сказал или сделал. У нас нет «коротких» позиций в рублях и намерения обесценивать валюту. Более того, наш портфель от девальвации только пострадает».

Цель моего письма в Financial Times заключалась в том, чтобы предупредить правительства G 7. Хотя российское правительство делает все, что в его силах, чтобы справиться с ситуацией, оно не сумеет добиться успеха без дополнительной помощи из-за рубежа.

Пятница, 14 августа

Рубль («спот») = 6,35

Рубль (форвардные контракты) = 162,7%

ГКО = 172%

Prins = 23,01%

Standard & Poor = 1062,75

30-летние казначейские облигации США = 5,54%

Я имел переговоры с министром финансов США Рубиным и подчеркнул остроту вопроса. Он полностью сознавал это, но остальные правительства G 7 не разделяли его озабоченность; к тому же до них трудно было добраться из-за нерабочих дней. Мне позвонил сенатор Митч МакКоннелл, и я настоятельно советовал ему связаться с министром финансов Рубиным и заверить его в поддержке республиканцами предстоящей весьма рискованной операции. Поздно вечером мне позвонили от Кириенко. Он все еще рассчитывал на промежуточный кредит в 500 млн. дол., но это было уже нереально. Я предложил прибыть в Москву для обсуждения более широкого круга вопросов, если это принесет пользу.

Воскресенье, 16 августа, вечер

Рубль («спот») = 6,35

Рубль (форвардные контракты) = 162,7%

ГКО = 172%

Prins = 23,01%

Standard & Poor = 1062,75

30-летние казначейские облигации США = 5,54%

Большую часть выходных дней я провел в России. Я дал интервью на радиостанции «Эхо Москвы» с объяснением своей позиции, и мое заявление было зачитано по Российскому телевидению. Я надеюсь, что сумел исправить ложное впечатление, будто я настаивал на девальвации и как-то мог выиграть от нее. Несколько раз я разговаривал с Гайдаром. Подготовил статью с обоснованием решения о введении валютного управления и направил ему для одобрения. Только что (6 ч. 30 мин. утра, московское время) он сказал мне, что разговаривал с Ларри Саммерсом (заместителем министра финансов США) и никакой помощи ждать не приходится; им надо будет действовать в одностороннем порядке. Я сказал, что моя статья теряет смысл, но он настаивал на ее опубликовании. Я отказался.

Вторник, 18 августа

Рубль («слот») = 6,80

Рубль (форвардные контракты) = 305%

ГКО     -

Prins   = 29,41%

Standard& Poor = 1101,20

30-летние казначейские облигации США = 5,56%

В понедельник начался сущий ад. Россия ввела мораторий и расширила валютный коридор, фактически девальвировав рубль на 35%. Российским банкам запретили выполнять свои обязательства перед иностранными кредиторами, и это было хуже всего. Это создало панику среди иностранных контрагентов, которые сбрасывали российские ценные бумаги по любой цене. Дэвид Липтон попросил у меня технических пояснений и предложил мне написать для них памятную записку.

Перечитав ее, я счел ее несколько односторонней. Я пытался внушить мысль, что еще не поздно искать конструктивного выхода из кризиса в России. Правительства стран G 7 могли бы предоставить твердую валюту, необходимую для введения валютного управления, при условии принятия Думой законов, необходимых, чтобы выполнить требования МВФ. Имелись две возможности: Дума соглашается на это или отказывается от предложения. В первом случае курс рубля восстанавливается, рублевый долг удается реструктурировать упорядоченным образом и появляется возможность проводить структурные реформы (объявлять банкротство компаний, которые не платят налоги, и т.д.). Большинство российских банков потерпят крах, а международные банки и фонды, заключившие с ними контракты, понесут убытки; однако обязательства российского правительства приобретут определенную ценность, лучшие банки выживут, а кризис будет приостановлен. Во втором случае кризис продолжится, но ответственность за него ляжет на Думу. Ельцин мог бы распустить Думу, назначить выборы и проводить реформы. В случае успеха реформ электорат поддержал бы их. Но даже если бы Ельцин оказался не на высоте или реформы не достигли успеха, мы сделали бы все возможное, чтобы сохранить дух реформ в России. Это была весьма рискованная стратегия, но ничего не делать — значит подвергаться еще большему риску.

Суббота, 22 августа

Рубль («спот») = 7,15

Рубль (форвардные контракты) = 443%

ГКО           –

Prins = 36,05%

Standard & Poor = 1081,18

30-летние казначейские облигации США     = 5,43%

Международные рынки серьезно пострадали от российского кризиса в последние два дня. Например, на немецком фондовом рынке цены в пятницу упали на 6%. Меня удивило, что потребовалось столько времени для снижения цен дешевых акций. Мой партнер уверяет меня, что цены на фондовом рынке в пятницу достигли удачного временного «дна», а мы покупали акции и продавали опционы «пут». Кстати говоря, мы не совершали сделок с российскими ценными бумагами в течение всего периода эксперимента в режиме реального времени.

Я пытался довести свою идею до любого, кто готов был слушать, но это было бесполезно. Это помогло бы улучшить политическую ситуацию в России. Сейчас Дума уже не примет законы, а МВФ не предоставит второго транша кредита. Лишившись перспективы получить деньги из-за рубежа в обозримом будущем, Ельцин вынужден будет отправить в отставку нынешнее правительство и искать другую поддержку внутри страны. Но где? — Олигархи роковым образом ослаблены. Остаются «Газпром» и некоторые нефтяные компании. Значит, опять Черномырдин? Он, конечно, рассчитывает на это. Однако никакой режим не добьется успеха, если отсутствует политическая воля исправить структурные изъяны. Пределы дальнейшего ухудшения ситуации неясны.

Воскресенье, 23 августа

Рубль («спот») = 7,15

Рубль (форвардные контракты) = 444%

ГКО

Prins = 36,05%

Standard & Poor = 1081,18

30-летние казначейские облигации США = 5,43%

Ельцин отправил в отставку правительство и назначил Черномырдина. За дальнейшие предсказания я не берусь.

Среда, 26 августа

Рубль («спот») = 10,00

Рубль (форвардные контракты) = 458%

ГКО

Prins = 42,83%

Standard & Poor = 1084,19

30-летние казначейские облигации США = 5,42%

Предела глубине кризиса — нет. Распад российской банковской системы происходит беспорядочным образом. Банки приостановили платежи, и население охватила паника. Условия обмена ГКО были объявлены и поначалу встретили довольно неплохой прием, однако рубль перешел в состояние свободного падения, так что предлагаемые условия практически стали бессмысленными. Международная финансовая система переживает неурядицы. Имеются, похоже, невыполненные валютные контракты на сумму в 75—100 млрд. дол., и н eизвестно, когда они будут выполнены. Кредитное агентство снизило рейтинг крупнейшего коммерческого банка Германии. В международные межбанковские сделки по свопам был внесен некоторый элемент кредитного риска. Вероятно, он будет иметь кратковременный характер, но это может вскрыть другие слабые места из-за массированного использования заемных средств. Фондовые рынки Европы и США содрогнулись, но к ним скорее всего вернется спокойствие. Кризис в России носит весьма серьезный характер и будет иметь неисчислимые политические и социальные последствия.

На этом месте я прекращаю свой эксперимент в режиме реального времени, поскольку я более не являюсь активным участником событий. Эти события представляют собой наглядную и довольно страшную иллюстрацию многих положений, которые я пытаюсь изложить в. настоящей книге в более абстрактной форме. Меня особенно страшит то, что в Министерстве финансов США действовала отличная команда, а в России было наилучшее правительство во всей ее постсоветской истории; тем не менее кризис нельзя было предотвратить. Я также недоволен собственной ролью.

Я полностью сознавал, что система грабительского капитализма несостоятельна и неустойчива, и я довольно часто говорил об этом; тем не менее я позволил втянуть себя в сделку по «Связьинвест». Для этого были основательные причины, но факты — упрямая вещь — сделка не удалась. Это была самая неудачная инвестиция в моей профессиональной карьере. Когда я ездил по России в октябре 1997 г., я был поражен безответственностью иностранных инвесторов, ссужающих большие суммы денег российским муниципалитетам, которые неудачно использовали средства. Однако я не стал спасаться бегством. Мое письмо в Financial Times также имело непредвиденные негативные последствия. Я не жалею о том, что пытался помочь России двигаться в направлении открытого общества. Мои усилия не увенчались успехом, но я по крайней мере пытался. Я весьма сожалею о своей инвестиционной деятельности. Это показывает, насколько трудно совмещать две роли.

Предвидя будущее

Теперь я возвращаюсь к анализу более общего, глобального процесса спад — подъем. Я остановлю часы и буду рассматривать предстоящие события просто как будущее, хотя эти события будут разворачиваться по мере подготовки книги. В каком-то смысле я приступаю к еще одному эксперименту в режиме реального времени. Я попытаюсь использовать свою концепцию истории, чтобы предсказать, что нас ждет впереди; события, по мере их развертывания, будут служить проверкой обоснованности моих предсказаний. Это не будет научная проверка, так как я буду корректировать свою схему спад — подъем с учетом складывающейся и постоянно меняющейся ситуации. Как я указывал ранее, попытки предсказать будущее — это скорее алхимия, чем наука.

До последнего времени я полагал, что мы находимся в фазе 3 модели спад — подъем, а именно на этапе сурового испытания. Если мировая капиталистическая система выдержит это испытание, то она вступит в период ускорения, которое приведет ее в режим, далекий от равновесного. Если же система не выдержит испытаний, то для нее наступит момент истины. Еще 16 августа 1998 г. я считал, что кризис в России как раз и означал такой момент истины. Однако мое понимание ситуации не соответствует нынешнему положению дел. На самом деле предстоит период заката, за которым последуют переходный момент и катастрофическое скольжение вниз. Но похоже, что мы продвинулись по этому пути значительно дальше, чем я полагал ранее. Я считаю теперь, что кризис в России представляет собой переходный момент, когда тенденция, которая уже изменила направление, подкрепляется инерционностью системы, грозя катастрофическим коллапсом. Время, прошедшее с начала таиландского кризиса, можно считать периодом заката, когда люди продолжали вести дела, как обычно, смутно ощущая, что все идет не так, как надо. Но когда же наступил момент истины? Кроме того, новая интерпретация означала бы надвигающийся коллапс финансовых рынков в центре, а это могло бы оказаться неверным.

1 сентября на фондовых рынках произошел временный обвал цен при большом предложении, а в конце недели ситуация повторилась, но при меньшем объеме сделок. Я считаю, что это было ложное «дно»; мы являемся свидетелями рынка «медведей», и цены акций в конечном счете снизятся еще больше. Однако спад может оказаться более продолжительным, чем это следует из модели спад — подъем, которую я предложил. Я понимаю, что нужна какая-то иная схема и предпочитаю сказать об этом открыто, а не просто переписать то, что я написал раньше. (Более того, я доволен, что события не соответствуют в точности разработанной мною модели спад — подъем, так как опасался, что втискиваю историю в изобретенную мною схему.) Вместо того чтобы подправить прежнюю модель, я разработаю новую — специально для этого случая. Это намерение согласуется с оговорками, которые я сделал, приступив к применению анализа спад — подъем к мировой капиталистической системе. У системы имеются центр и периферия. Это помогает объяснить, почему процесс дезинтеграции продлится значительно дольше и произойдет в разное время в различных частях системы. Моя новая гипотеза относительно динамической структуры нынешнего кризиса заключается в следующем.

Мировая капиталистическая система подверглась серьезному испытанию — произошел мексиканский кризис 1994— 1995 гг., но она пережила так называемый эффект «текилы» и вышла из кризиса еще сильнее, чем когда-либо. Именно тогда наступил период ускорения, а бум становился все более нездоровым. Тот факт, что держатели мексиканских казначейских обязательств вышли из кризиса невредимыми, оказался дурным примером для спекулянтов российскими казначейскими обязательствами. Поворотный пункт наступил вместе с таиландским кризисом в июле 1997 г. Он обратил вспять поток денежных средств. Я понимал, что музыка отзвучала, особенно применительно к России, и так и сказал тогда об этом, но я серьезно недооценил остроту проблемы. Я предвидел испытание с неопределенным исходом, подобное мексиканскому кризису 1994—1995 гг., но не окончательное изменение тенденции.

Поначалу этот поворот казался благотворным для финансовых рынков центра по причинам, которые я уже объяснил, а оживление в центре внушало надежду периферии. На азиатских фондовых рынках была возмещена почти половина потерь в местных валютах до того, как начался новый спад. Это можно было бы истолковать как период заката. В конечном счете спад затронул и финансовые рынки центра системы. Сперва он был постепенным, а поток средств во взаимных фондах оставался положительным, однако кризис в России ускорил сброс ценных бумаг, что можно было бы по некоторым признакам, но не по всем, принять за рыночное «дно». Я считаю, что это было ложное «дно», точно так же, как нижняя точка на азиатских фондовых рынках в 1997 г. оказалась ложным «дном». Я ожидаю, что активность на рынке восстановится до 50%-ного уровня, но не исключаю возможность дальнейшего спада, прежде чем начнется подъем. В конечном счете ситуация намного ухудшится и приведет к мировому спаду. Дезинтеграция мировой капиталистической системы будет препятствовать подъему, так что спад реально превратится в депрессию.

Имеются три причины, почему я считаю, что самая низкая точка кризиса еще не достигнута. Одна из них состоит в том, что российские неурядицы выявили ранее игнорировавшиеся изъяны в мировой банковской системе. Банки занимаются свопами, форвардными сделками и вторичными операциями между собой и со своими клиентами. Эти трансакции не фигурируют в балансах банков.

Когда произошел дефолт российских банков по своим обязательствам, западные банки ощутили это применительно к собственным средствам и средствам своих клиентов. Хедже-вые и другие финансовые фонды также понесли крупные убытки. Теперь банки лихорадочно пытаются уменьшить риск и ограничить использование заемных средств. Их собственные акции резко упали в цене, и вырисовывается глобальное «сжатие» кредита [31].

Вторая причина состоит в серьезном обострении трудностей на периферии системы: отдельные страны стремятся теперь выйти из мировой капиталистической системы или попросту уходят в сторону. Сперва в Индонезии, а затем в России произошел почти полный экономический крах. То, что случилось в Малайзии и в меньшей степени в Гонконге, имеет еще более зловещий смысл. Крах в Индонезии и России был непреднамеренным, но Малайзия сознательно отгородилась от мировых рынков капитала. Это принесло экономике Малайзии временное облегчение и позволило ее правительствам удержаться у власти, но ускорило общее бегство капитала с периферии, оно оказало дополнительное давление на тех соседей, которые стремились сохранить свои рынки открытыми. Если бегство капитала принесет Малайзии выгоды по сравнению с ее соседями, такая политика вполне может найти подражателей.

Третий важный фактор, действующий в направлении дезинтеграции мировой капиталистической системы, это явная неспособность международных монетарных властей укрепить ее единство. Программы МВФ, похоже, не срабатывают, и Фонд лишился средств. Реакция правительств стран G 7 на российский кризис была прискорбно неадекватной, а утрата контроля внушает настоящий страх. Между тем финансовые рынки ведут себя довольно своеобразно: они не терпят какого-либо вмешательства со стороны государства, но сохраняют глубокую веру в то, что, если условия действительно резко ухудшатся, власти вмешаются. Теперь эта вера поколеблена [32].

Рефлексивное взаимодействие трех названных факторов подводит меня к выводу, что мы прошли переходный момент и поворот тенденции подкрепляется поворотом в преобладающих ожиданиях. То, как будут развиваться события, во многом зависит от реакции банковской системы, инвесторов и властей в центре системы. Размах возможных исходов колеблется между обвалом фондовых рынков и более затяжным процессом ухудшения их состояния.

Я считаю последний вариант более вероятным. Шоковое состояние международной финансовой системы скоро уляжется; вынужденная ликвидация активов прекратится. Один из основных источников трений — сильный доллар и слабая иена — уже преодолен. Еще один источник беспокойства — Гонконг, похоже, нашел способ вернуть себе контроль над собственной судьбой. Россия списана со счетов. Предвидится понижение процентных ставок. Цены акций упали настолько, что многие из них представляются привлекательными. Публика поняла, что имеет смысл приобщиться к вечному рынку «быков», но пройдет время, прежде чем она осознает, что рынок «быков» не может продолжаться вечно. Поэтому потребуется некоторое время для того, чтобы проявилось действие трех негативных факторов.

А за ложной зарей последует продолжительный рынок «медведей», как это случилось в 30-е годы и происходит в Азии в настоящее время. Публика начнет сбрасывать акции в пользу инструментов денежного рынка или казначейских обязательств. Эффект богатства возьмет верх, и потребительский спрос будет сокращаться. Снизится также спрос на инвестиции: прибыли испытывают давление, импорт растет, а экспорт сокращается; к тому же уменьшилось предложение капитала для менее устойчивых предприятий и операций с недвижимостью. Снижение процентных ставок несколько затормозит спад на рынке, и экономика в конечном счете оправится при условии, что сохранится мировая капиталистическая система. Однако вероятность ее распада существенно возросла. Если когда-нибудь и произойдет замедление роста экономики США, то уменьшится готовность терпеть значительный дефицит во внешней торговле, а это может поставить под угрозу режим свободной торговли.

Ранее я думал, что Азиатский кризис приведет к окончательному триумфу капитализма: китайские семьи, живущие за рубежом, уступят место многонациональным компаниям, а «азиатская модель» будет поглощена мировой капиталистической моделью. Такой ход событий все еще возможен, но сейчас более вероятно, что страны периферии будут все чаще выходить из системы — это будет происходить по мере того, как будут уменьшаться их шансы привлечь капитал из центра. Банки и портфельные инвесторы понесли серьезные убытки, и многие потери еще предстоят. России, очевидно, грозит дефолт по долларовым обязательствам. Придется также признать убытки в Индонезии. Акционеры банков не простят потерь на периферии: они не захотят увеличивать свои потери. Вливание денег в периферию возможно лишь на основе международных действий правительств, однако признаки международного сотрудничества пока отсутствуют.

Такая последовательность событий отличается от первоначальной модели спад — подъем главным образом продолжительностью и сложностью периода спада. Период бума характеризовался обычным самоподкрепляющимся взаимодействием пристрастных оценок и тенденций. Бум прошел успешное испытание в ходе мексиканского кризиса 1994—1995 гг., за которым последовал период ускорения. Необычным является именно период спада, поскольку он состоит из двух стадий. На первой стадии на фондовых рынках бум продолжался благодаря отсутствию монетарных ограничений и обратному притоку средств. На второй стадии спад охватывает и центр, и периферию, и оба процесса подкрепляют друг друга в направлении свертывания активности. Спады обычно бывают довольно короткими; на этот же раз он продлился и происходит в разное время в различных частях системы. Когда он произошел на периферии, то был довольно компактным; но мы все еще не знаем, как долго он будет продолжаться в центре. Продолжительность спада свидетельствует о сложности мировой капиталистической системы.

Было очевидно, что дисбаланс между центром и периферией на первой стадии спада сохранить нельзя. Либо в центре произойдет спад до подъема на периферии, либо — наоборот. Первый вариант был более вероятным, но его нельзя было предсказать с абсолютной достоверностью. Кризис в России внес определенность в этот вопрос. Как и в случае с Таиландом, влияние событий в России оказалось более значительным, чем многие ожидали, включая меня самого. Я довольно мрачно оценивал события в России, но я не осознал последствий для свопов, операций с производными бумагами и межбанковского рынка, пока они реально не наступили.

Следует напомнить, что моя первоначальная модель спад — подъем имеет восемь фаз. Фаза 4 — это момент истины, а фаза 5 — период заката. Неясно, как эти фазы вписываются в специальную модель, построенную мной для мировой капиталистической системы. Кто-то может сказать, что время между таиландским кризисом в июле 1997 г. и российским крахом в августе 1998 г. — период заката. Но где же тогда момент истины? Возможно, лучше пока не задавать вопросов. Модели не следует воспринимать слишком буквально. В исторических событиях нет ничего детерминированного. Каждая последовательность событий — уникальна. В советской системе момент истины уже наступил, когда Хрущев произнес свою речь на XX съезде Коммунистической партии; возможно, у капиталистической системы такого момента не будет. Быть может, нас ожидает иной ход событий: ложная заря усыпит чувство опасности и позволит следующему так называемому внешнему шоку собрать свою печальную дань.

Крах мировой капиталистической системы можно предотвратить в любое время путем вмешательства международных финансовых властей. Но перспективы туманны, поскольку правительства стран G 7 только что не сумели вмешаться в события в России; тем не менее последствия этой неудачи могут послужить сигналом к пробуждению. Возможно, крах в России все-таки окажется моментом истины. Существует настоятельная необходимость переосмыслить и реформировать мировую капиталистическую систему. Как показали события в России, если проблемам позволить накапливаться дальше, они становятся все более труднопреодолимыми.



[23] Мы заключили контракты на поставку в будущем таиландского бата и малазийского ринггита, которых в тот момент у нас не было

[24] Многие авторы утверждали, что банковские ссуды – это ключевой механизм контроля над компаниями в Азии. Joseph E. Stiglitz, «Credit Markets and the Control of Capital», Journal of Money, Credit and Banking, vol. 17, No. 2 (May 1985), Ohio State University Press, p. 150.

[25] Валютный курс до отмены привязки к доллару 2 июля 1997 г. составлял 24,35 таиландских бата за один доллар США; к концу года он составлял 45,9 бата.

[26] Такой своп возникает, когда один банк прибегает к «свитчу» («переброске») ссуды для своего клиента с фиксированной ставкой на переменную ставку, а зарубежный банк-корреспондент осуществляет противоположный «свитч».

[27] Сорос Дж. Сорос о Соросе. Опережая кривую роста. – М.: ИНФРА-М, 1996.

[28] Подразумеваемая процентная ставка по месячным форвардным контрактам в рублях, продаваемых в долларах.

[29] Доход от деноминированных в рублях государственных казначейских обязательств.

[30] Доход от деноминированных в долларах государственных облигаций России.

[31] С тех пор Long-Term Capital Management потерпел крах с катастрофическими последствиями.

[32] Эти моменты фигурировали в моем заявлении Конгрессу США 15 сентября 1998 г.

Текущие котировки Forex
предоставлено: dealing24
SYMBOL BID ASK  
Forex блог Алексея Пирогова и Forex каталог.
Записи в RSS Комментарии в RSS Войти
Rambler's Top100