Куда же мы идем теперь? Набросать эскиз глобального управления — значило бы вступить в противоречие с принципами открытого общества; это было бы также напрасное занятие. Следует начать с того, что уже есть, и решить, что надо изменить. Необходимо также добиться нужной поддержки. Карл Поппер назвал это постепенной социальной инженерией. Мне не очень нравится этот термин, так как существуют моменты, когда постепенных изменений оказывается недостаточно. Таким моментом стал крах советской системы. Предложения постепенной реформы не годились. Это было время «крупных скачков», подобно валютной реформе в Польше или массовой приватизации в Чехословакии и России. Тот факт, что радикальные формы часто также радикально искажаются, не отменяет необходимость в них.

Мы переживаем сейчас такой же исторический момент. Мировую капиталистическую систему потряс ряд финансовых кризисов, и она буквально распадается. Когда я приступил к написанию книги, я не думал, что это произойдет так быстро. Хотя я, возможно, нахожусь в меньшинстве, я полагаю, что требуются существенные перемены. Но даже при этом я против революционных изменений из-за связанных с ними непредвиденных последствий. Надо начать с того, что мы имеем, и попытаться улучшить это. Проблемы международной финансовой системы я рассмотрел в главе 8; здесь же я намерен обратиться к международной политической системе или, точнее — к ее отсутствию.
Европейский союз

Мы являемся свидетелями гигантского эксперимента в социальной инженерии: создание Европейского союза. Он заслуживает более пристального внимания. Этот процесс имеет непосредственное отношение к вопросу, который мы определили в качестве важнейшей проблемы нашего времени: как преодолеть препятствия, которые национальный суверенитет ставит на пути решения общей задачи. Эта задача не решается непосредственно; но если бы дело обстояло именно так, то процесс в Европе не зашел бы так далеко, как сейчас. Скорее, задача решается косвенным путем: формулируется конкретная цель и обеспечивается необходимая поддержка. Все началось с Объединения угля и стали и дошло до введения единой валюты. Каждый шаг был сопряжен с определенным недостатком, который можно было исправить, только сделав следующий шаг вперед. Процессу присуща неопределенность, и невозможно сказать, как далеко он зайдет. Каждый шаг наталкивается на сопротивление, а оно во многом определяется ожиданием, что за ним последуют другие шаги в том же направлении. Такие ожидания имеют под собой основание. Введение единой валюты, например, не вполне достигнет своей цели без единой фискальной политики. Получит ли введение единой фискальной политики достаточную политическую поддержку, — покажет только будущее.

Процесс интеграции сталкивается с трудностями. Его инициирует политическая элита, но он лишается поддержки со стороны масс. Идея единой Европы была в высшей степени заманчивой, особенно когда память о последней войне была еще свежа в умах людей, а Европа испытывала угрозу со стороны Советского Союза. Реалии Европейского союза в том виде, в каком он функционирует сейчас, куда менее привлекательны. В политическом отношении это — по-прежнему союз государств, которые делегировали Европейскому союзу часть своего суверенитета. В экономической области, где такое делегирование произошло относительно давно, Союз функционирует довольно успешно, но в политической сфере делегирование полномочий практически отсутствует. Европейская комиссия действует по указаниям Совета министров, однако оба органа руководствуются скорее национальными интересами, чем общей задачей. Решения принимают форму международного договора: его трудно заключить и еще труднее изменить. Членов Комиссии назначают в соответствии с национальными квотами, а ее работа подвержена всем недостаткам бюрократического аппарата, вынужденного служить не одному господину, а пятнадцати господам. Перед нами предстает тяжеловесная бюрократическая организация, работающая непонятным образом, окутанная секретностью и не подотчетная общественности. Чтобы изменить такое представление, работа Комиссии должна быть подотчетна гражданам этих стран, либо через их национальные парламенты, либо через Европейский парламент, но граждане не требуют этого, так как утратили ко всему интерес. Национальные правительства усвоили дурную привычку винить Брюссель во всем, что не нравится их гражданам, а Европейский парламент в целом не пользуется должным уважением.

Разочарование проявляется у растущего числа граждан, которые отвергают идею Европы и придерживаются националистических и ксенофобских взглядов. Хочется надеяться, что политической элите снова удастся мобилизовать общественное мнение, но на этот раз оно должно быть направлено против самой политической элиты. Граждане этих стран должны осуществлять прямой политический контроль над правительством Европейского союза. При этом проблему национального суверенитета придется решать более основательно, чем когда-либо раньше, а успех такого шага далеко не гарантирован. Неудача способна привести к дезинтеграции Европейского союза, поскольку интеграция — это динамический процесс, и если он не продвигается вперед, то откат назад практически неизбежен. Когда я говорю, что процессу присуща неопределенность, я имею в виду именно это.

(Если уж на то пошло, я считаю, что самым правильным шагом вперед было бы сделать правительство Союза, т.е. Европейскую комиссию, подотчетным не Европейскому парламенту, а органу, образованному из представителей национальных парламентов. Такой орган позволил бы гражданам этих стран более непосредственно участвовать в делах Союза и означал бы менее явное покушение на национальный суверенитет. Он также пользовался бы поддержкой национальных парламентов, которым угрожает растущая роль Европейского парламента. В целом такая схема имеет больше шансов на успех, чем попытка изменить полномочия и имидж Европейского парламента.)

В сфере внешней политики Европейский союз не добился каких-либо значительных успехов. В качестве второго стержня Союза в Маастрихтском договоре фигурирует единая внешняя политика, однако он не посягнул на суверенитет государств-членов. Результаты можно было предвидеть: общая политика не сложилась. Внешняя политика по-прежнему подчиняется интересам отдельных стран. Единая политика была дискредитирована самим процессом переговоров о заключении Маастрихтского договора. В ходе упорного торга, приведшего к договору, бывший министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер добился европейского согласия на независимость Хорватии и Словении, тем самым ускорив начало войны в Боснии.

Нынешняя ситуация остается крайне неудовлетворительной, но было бы нереалистично ожидать изменений в положениях Маастрихтского договора. Более того, было бы трудно оправдать делегирование Европейскому союзу полномочий в области внешней политики, так как государства-члены имеют собственные национальные интересы, особенно в сфере торговли и инвестиций. Имеется много вопросов, представляющих общий интерес, но они обычно находятся за рамками государств – членов Европейского союза. Балканы, Ближний Восток, Северная Африка и бывший Советский Союз – это сферы интересов не только для Европы, но для США и остального мира. Я полагаю, что необходим более широкий подход, и он должен опираться на более широкий альянс с центром в США.
США

США — единственная оставшаяся сверхдержава — должны снова взять на себя роль лидера свободного мира. Они не могут действовать в одиночку. Хотя они обладают более значительным технологическим превосходством, чем когда-либо раньше в истории, они не склонны платить цену в виде человеческих жизней, с которой была бы сопряжена роль всемирного полицейского. Да, мир не нуждается в полицейском. Общеизвестное нежелание общественности США получать трупы своих граждан значительно уменьшило страх перед США со стороны преступных режимов. Нельзя быть полицейским, не подвергаясь риску.

США вполне обоснованно отказываются быть единственным полицейским: они не имеют таких преимуществ от своего положения в центре капиталистической системы, чтобы стремиться в одиночку сохранять мир во всем мире. Мир выгоден и другим странам — как в центре, так и на периферии, — и им следовало бы объединить свои усилия. Это предполагает сотрудничество, — но именно в этом вопросе позиция США вызывает разочарование. Как это ни удивительно, но США превратились в наиболее отсталую страну в мире в смысле сохранения всех атрибутов своего суверенитета.

В мире существуют репрессивные режимы, которые обладают железной хваткой в отношении собственных подданных, но, когда они рассчитывают свои действия за рубежом, они хорошо сознают, что могут задеть дремлющего гиганта. США не проводят репрессий у себя дома, но они не стесняются бравировать силой в международном масштабе. Когда это не грозит трупами собственных граждан, они могут иногда действовать как агрессор — в качестве примера можно назвать бомбардировку фармацевтического завода в Судане. Характерно, что они агрессивно отказываются сотрудничать. Они отказываются платить причитающиеся с них взносы в ООН; они не склонны пополнять ресурсы МВФ; и они налагают санкции в одностороннем порядке и по малейшему поводу или, точнее, по требованию отдельных групп избирателей. США были в числе семи стран, которые проголосовали против Международного суда справедливости, так как американские военные возражали против того, чтобы их персонал подпадал под международную юрисдикцию. Другими странами были Китай, Ирак, Израиль, Ливия, Катар и Йемен. Не очень-то почетная компания! Пентагон зашел настолько далеко, что дал инструкции военным атташе при посольствах США во всем мире добиваться от военных лидеров правительств принимающих стран лоббирования против Международного уголовного суда. Эта тактика представляется особенно сомнительной в тех странах, где гражданские власти не достаточно надежно контролируют свои вооруженные силы.

США усвоили также привычку позволять соображениям внутреннего порядка диктовать внешнюю политику — вспомним торговое эмбарго в отношении Кубы, рассчитанное на то, чтобы угодить влиятельным избирателям — кубинцам во Флориде, или расширение НАТО, призванное понравиться избирателям — полякам в Чикаго во время выборов 1996 г. Давно в прошлое ушла двухпартийная внешняя политика, преобладавшая на протяжении большей части холодной войны. Чтобы вновь стать лидером свободного мира, США придется коренным образом изменить свою позицию.

Тем не менее я считаю, что у нас есть благоприятные условия для изменения позиции. США исторически привержены идеалам открытого общества, начиная с Декларации независимости. Согласно опросам общественного мнения, ООН, несмотря на нынешний паралич, все еще пользуется у общественности большей популярностью, чем Конгресс или Президент. Необходимо лишь воспользоваться скрытой поддержкой открытому обществу.

В настоящее время между рыночными фундаменталистами и религиозными фундаменталистами в политике преобладает неловкий альянс. Их позиции едины по отношению к активной роли государства, но при этом они руководствуются совершенно различными соображениями. Рыночные фундаменталисты возражают против вмешательства государства в экономику; религиозные фундаменталисты выступают против либеральных взглядов, пропагандируемых государством. Рыночные фундаменталисты выступают против международного сотрудничества по той же причине, почему им не нравится активное государство: они хотят полной свободы для бизнеса. Религиозные фундаменталисты исходят из совершенно иных соображений: они опасаются угрозы в отношении религиозных ценностей со стороны мировых рынков. Поразительно, как столь разным группам удалось сгладить свои расхождения. Я считаю, что по мере того как они достигают своих целей, делать это будет все труднее и труднее. Я могу себе представить перестановки на политической сцене США на основе двухпартийной поддержки мирового открытого общества, но это потребует от рыночных фундаменталистов признания ошибочности своих взглядов.
ООН

Программу более скоординированной внешней политики необходимо обосновать также более подробно. Необходим всемирный альянс демократических стран, сотрудничающих в содействии принципам открытого общества. Они могли бы установить нормы взаимоотношений между государством и обществом, которые охватывали бы такие области, как свобода информации, свобода объединения, надлежащие правовые процедуры, прозрачность государственных закупок и т.п. Члены альянса обязались бы придерживаться этих норм. Альянс мог бы включать кандидатов в члены, которые пока еще не соответствуют этим требованиям в полной мере, но поддерживают их в качестве желательной цели. Можно надеяться, что члены и кандидаты в члены коалиции открытого общества составят в ООН большинство. А если так, то ООН можно было бы реформировать, так как именно в ней могло бы господствовать право большинства. ООН могла бы функционировать скорее как парламент и стать значительно более эффективной, чем в настоящее время [41].

Важно понять, что ООН может и чего она не может сделать. Ей присущи принципиальные изъяны, как и любой человеческой конструкции, но, поскольку речь идет о международных институтах, она фактически обладает значительным потенциалом. Она располагает четырьмя основными элементами: Советом Безопасности, Генеральной Ассамблеей, Секретариатом и рядом специализированных учреждений — Программой развития ООН, Организацией промышленного развития ООН, Организацией Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры и т.д. – но лишь немногие из них функционируют достаточно эффективно. Назначения производятся по настоянию государств, а не по заслугам представителей. Уволить должностное лицо трудно, но еще труднее закрыть организацию, когда ее миссия исчерпана. Эти особенности и принесли ООН дурную славу

Бюрократические структуры неизменно в большей степени заинтересованы в самосохранении, чем в выполнении своей задачи. Когда же бюрократический аппарата подотчетен не одному хозяину, а всем членам ООН, он не поддается контролю в принципе. Следует признать, что ассоциация государств, каждое из которых руководствуется собственными интересами, плохо подходит для осуществления исполнительных функций, связанных с достижением всеобщего блага. В той мере, в какой существуют подлежащие отправлению исполнительные функции, их необходимо поручать назначенным должностным лицам, отвечающим за свои действия. Они могут быть подотчетны, в зависимости от функции, перед Генеральным секретарем или Советом директоров, назначаемым Генеральной Ассамблеей, или, как это было в Бреттон-Вудсских институтах, — перед теми, кто предоставляет средства.

Совет Безопасности — это удачно задуманный орган, и он мог бы быть эффективным в деле сохранения мира, если бы между его постоянными членами существовало согласие. Окончание холодной войны давало Совету Безопасности возможность функционировать так, как это было первоначально задумано, но в ситуации с Боснией, как мы видели, не могли договориться между собой три западных постоянных члена — США, Великобритания и Франция. Образование коалиции стран открытого общества призвано предупредить повторение такой прискорбной ситуации. Непостоянные члены также могли бы проявить больше сплоченности, если бы отбор ограничился приверженцами коалиции открытого общества.

Сегодня Генеральная Ассамблея представляет собой говорильню. Она могла бы превратиться в законодательный орган, разрабатывающий законы для нашего мирового сообщества. Ассамблея суверенных государств, возможно, плохо подходит для осуществления исполнительных функций, но она превосходно удовлетворяет требованиям, предъявляемым к международному законодательному органу. Законы будут действительны лишь в тех странах, которые их ратифицировали, но члены коалиции открытого общества обязались бы автоматически ратифицировать законы в случае, если бы их добровольно ратифицировало квалифицированное большинство. Потребуется четко определить, что считать квалифицированным большинством. Возможен тройной критерий, а именно — две трети стран, две трети населения и две трети бюджета ООН [42]. Страны, которые не придерживаются обязательства соглашаться с решением квалифицированного большинства, подлежали бы исключению из коалиции открытого общества. Таким путем можно было бы создать совокупность международных правовых норм без того, чтобы был нарушен принцип национального суверенитета. Генеральная Ассамблея могла бы решать, какие законы необходимы и как их проводить в жизнь. Международный уголовный суд — это шаг в нужном направлении. Тот факт, что США — главный противник суда, показывает, насколько радикально должна измениться позиция США, чтобы можно было обеспечить верховенство закона на международной арене.

Генерального секретаря могла бы назначать коалиция открытого общества. Он ведал бы Секретариатом, который направлял бы законотворческую деятельность Генеральной Ассамблеи. Его положение примерно соответствовало бы выборному лидеру демократической партии. Учитывая резко возросшие полномочия, было бы желательно, чтобы его можно было сместить в любое время, когда он лишается доверия коалиции открытого общества.

Имеется много исследований и предложений по реформированию ООН, но ни одно из них пока не принято. Единственный путь осуществить перемены заключается в создании давления со стороны общественного мнения, особенно в США. Идея открытого общества представляется реалистической именно потому, что демократические правительства реагируют на требования своих граждан. Но сначала люди должны проникнуться идеей открытого общества. Надеюсь, что моя книга будет способствовать достижению этой цели.
Программы для США

Я завершаю свою книгу кратким обзором задач своего Фонда в США. При этом я намерен показать, что абстрактную концепцию открытого общества можно трансформировать в конкретные действия.

Четыре года назад я понял, что революционный момент, возникший в результате краха советской империи, закончился, и больше нет смысла концентрировать свою филантропическую деятельность в ранее или по-прежнему закрытых обществах. Задача моего Фонда, как я ее сформулировал в 1979 г., состояла в том, чтобы помочь открыть закрытые общества, сделать открытые общества более жизнеспособными и способствовать распространению критического образа мышления. Пришло время переходить к другому — третьему пункту повестки дня. В качестве парадигмы открытого общества США присущи свои недостатки. Что мог бы сделать мой Фонд в этой связи? В течение нескольких лет сформировалась стройная политика.

Программы моего Фонда применительно к США можно в основном свести к трем группам вопросов, относящихся к концепции открытого общества: противодействие проникновению рыночных ценностей в неподходящие сферы; предупреждение нежелательных и непредвиденных последствий в общем-то удачно задуманной политики; преодоление несправедливости в распределении богатства и социальных благ, возникшей в результате рыночного фундаментализма.

Первая группа вопросов связана с тем, что мотив прибыли проник в сферы, где ему нет и не должно быть места. В частности, меня беспокоит, что рыночные ценности подрывают ценности профессиональные. Оказалось, что этические нормы, которые некогда считались незыблемыми, неспособны устоять под напором рыночных сил. Я предусмотрел такие программы для права и медицины, которые в последние годы все больше напоминают бизнес, а не исследования специалистов. Мне было приятно и доставляло удовлетворение поддерживать — во имя интересов общества — наилучшие традиции и нормы в области права и медицины. Для фонда, который находится вне этих профессий (хотя он и пользуется советами многих его представителей), оказалось труднее повлиять на основные силы в этих профессиях. В этом смысле Фонд все еще пытается найти подходящие способы повлиять на ход событий, и мы начинаем добиваться некоторых успехов. Давление рынка испытывают журналистика, издательское дело, а также профессиональная этика в финансовом деле, но мы пока еще не нашли нужных подходов к этим сферам.

Второй круг вопросов я именую «непредвиденными отрицательными последствиями». Существует ряд неразрешимых проблем, когда отказ признать факт их неразрешимости еще больше усложняет проблему. Наиболее очевидная и зловещая из этих проблем — смерть. Американская культура характеризуется отрицанием смерти. Врачи, семьи и пациенты испытывают большие трудности, столкнувшись с этой проблемой, а избегая ее, они увеличивают связанные с ней боль, страдание и одиночество.

Меня проблема смерти занимала уже тогда, когда я был юношей. В молодости я нашел такой способ относиться к смерти, который меня тогда вполне удовлетворял, хотя, возможно, он не удовлетворит других людей. Я провожу различие между идеей смерти и смертью как реальным событием. Смерть сама по себе это жизненный факт, но идея смерти глубоко противна моему сознанию. Я никогда не смогу смириться с перспективой смерти, но я, возможно, смирюсь с фактом умирания, особенно если он наступит в позднем возрасте. Существует расхождение между мыслью и реальностью, поэтому идея смерти это совсем не то, что в действительности должно неизбежно произойти. Я нахожу утешение в открытии, что мысль намного страшнее реальности.

Любовь — в связи с перспективой смерти — также может служить утешением, в чем я убедился, когда умирала моя мать. Ей почудилось, — а такое, очевидно, случается с людьми нередко, — что она находится у ворот рая, а я сопровождаю ее, держа за руку и слушая ее рассказ. Она сказала мне, что обеспокоена, так как вполне реально может забрать меня с собой. Я успокоил ее, сказав, что твердо стою на этой земле и ей незачем беспокоиться. Ее смерть была для всех нас поистине возвышающим дух событием, учитывая, как вела себя она сама и как вела себя семья — не только я, но особенно мои дети — могли приобщиться к нему. Это событие послужило для меня дополнительным импульсом к осуществлению проекта «Смерть в Америке», в рамках которого оказывают паллиативную помощь и добиваются понимания проблемы смерти. Проект позволил существенно уменьшить как физические, так и психологические страдания, связанные со смертью.

Еще один пример, когда лекарство — хуже болезни, это война против наркотиков. Наркомания — серьезная социальная проблема, которую можно облегчить, но не искоренить, если подходить к ней как к проблеме общественного здоровья.

Мы же воспринимаем наркоманию как преступление. В результате — на 30 июня 1995 г. за нарушение законодательства о наркотиках за тюремной решеткой находились 338 тыс. взрослых, по сравнению с 51 950 в конце 1980 г. Их содержание там обходится ежегодно в 9 млрд. дол. США. Кроме того, миллиарды долларов расходуются на попытки, не очень-то успешные, помешать торговле наркотиков.

Война против наркотиков — это наихудшее проявление фундаменталистского мышления в США. Тех, кто возражает против такого подхода, клеймят как сторонников легализации наркотиков. Это произошло даже со мной, когда я поддержал (с помощью долларов, оставшихся после уплаты налогов) легализацию использования марихуаны в медицинских целях.

К счастью, я могу справиться с таким обвинением. На деле я не защищаю легализации наркотиков. Люди, которые пристрастились к наркотикам, уже не отвечают за свою судьбу, и их следует защищать от такого пристрастия. К марихуане пристрастие не вырабатывается, но она вредна для детей, поскольку пагубно влияет на краткосрочную память и затрудняет учебный процесс. То, что я защищаю, это не легализация. Иными словами, необходимо прекратить ставить знак равенства между наркотиками и преступлением. Обращаться с наркоманами как с преступниками — это не лучший способ борьбы с наркоманией.

Участие Фонда в кампании за финансовую реформу относится к обеим группам проблем. Политика — еще одна сфера, куда проникли рыночные ценности. Политики тратят много времени и усилий, чтобы добыть деньги, а обсуждение проблем подменено оплачиваемыми политическими заявлениями. В рамках своих усилий Фонд предоставил значительную сумму организации, которая пропагандирует «вариант чистых денег», особенно применительно к штатным и местным выборам. Эксперты полагают, что реформировать федеральные выборы будет намного труднее. Одновременно мы предоставили несколько меньшую сумму Центру Бреннана (Вrеппап Center) Нью-Йоркского университета для наблюдения за непредвиденными последствиями всех усилий по реформированию предвыборных кампаний, включая наши собственные. Правила всегда имеют непредвиденные последствия, а прошлые попытки реформирования предвыборных кампаний фактически приводили к еще более серьезным злоупотреблениям в виде «мягких» денежных взносов и рекламы в пользу отдельных кандидатов.

Третья крупная группа вопросов связана с неравенством в распределении богатства. Это подводит нас к более традиционным направлениям филантропии в США: социальная помощь, «ловушка» бедности, беременность среди девочек-подростков, неравенство в получении образования и т.п. Мы ищем нишу, куда другие фонды, возможно, заглядывают неохотно, или где наша поддержка могла бы служить стратегической задаче воздействия на государственную политику. Например, когда в 1996 г. Конгресс лишил легальных эмигрантов некоторых элементов социальной помощи, я предоставил 50 млн. дол. для создания Фонда Эммы Лазарус (Emma Lazarus Fund) с целью помочь иммигрантам, пострадавшим от этой непродуманной политики. Я сделал это с целью высветить непредвиденные отрицательные последствия реформы социального обеспечения в надежде, что мое обращение дойдет до политиков, а также будет содействовать значительному числу жертв этой политики в вопросах натурализации, обучения английскому языку, получения юридической помощи и т.п. В момент написания этой книги Конгресс восстановил ассигнования на эти цели в размере 14 млрд. дол., но многое еще предстоит сделать.

На другом направлении я предоставил помощь с целью бросить своего рода «вызов» и побудить государственных и частных доноров обеспечить полезное занятие по окончании учебных часов всем школьникам Нью-Йорка. Известно, что если дать детям какое-то полезное занятие с 3 до б часов дня, то это улучшит результаты учебы, поможет родителям и избавит их от беспокойства. Наша цель заключается в том, чтобы израсходовать 1 тыс. дол. в расчете на каждого ребенка в год и посмотреть, что это даст. Реакция со стороны федеральных, штатных и местных органов власти воодушевляет.

Мой Фонд использовал аналогичный подход в Балтиморе, где такой грант-«вызов» помогает мэру разработать план создания пунктов лечения наркоманов, желающих порвать со своей привычкой, но вынужденных ждать очереди длительное время из-за нехватки таких пунктов. В Балтиморе мы также пытаемся помочь в решении ряда городских проблем — от наркомании и преступности до нехватки школ и безработицы — иным методом, по сравнению с другими фондами, а именно предоставляя местному органу полномочия принимать решения о получении грантов и приоритетных направлениях расходования средств, т.е. на основе модели, отчасти схожей с той, какую я применил в бывших коммунистических странах.

Программы фондов непосредственно не относятся и к политике, которую должны проводить США, поскольку существует много вещей, которые способен сделать фонд, и много вещей, которые способны сделать правительство, и эти вещи не совпадают. Тем не менее эти программы прямо относятся к концепции открытого общества. А концепция открытого общества непосредственно относится к нынешнему мировому экономическому кризису. В экономическом плане мы теперь купаемся в лучах ложной зари. Предстоит худшее. Но если мы сумеем осознать, что реально обещает открытое общество, заря может оказаться вовсе не ложной. Она могла бы знаменовать собой новое начало и позитивный шаг в направлении не лишенного недостатков, но улучшающегося мира.
ОБ АВТОРЕ

Джордж Сорос родился в Будапеште в 1930 г. В 1947 г. он иммигрировал в Великобританию, где позднее закончил Лондонскую школу экономики. Будучи студентом, Дж. Сорос познакомился с работами философа Карла Поппера, оказавшими глубокое влияние на его способ мышления, которые позднее определили направление его собственных философских изысканий. В 1956 г. Сорос переехал в США, где начал активно заниматься созданием огромного состояния, основав и самостоятельно управляя международным инвестиционным фондом.

В настоящее время Сорос является председателем Soros Fund Management L.L.C. – фирмы, управляющей частными инвестициями и выступающей в качестве консультанта по инвестициям Quantum Group of Funds. The Quantum Fund N. V. — является старейшим и самым крупным фондом в Quantum Group — за ним прочно закрепилась слава самого успешного инвестиционного фонда в мире за последние 29 лет.

В 1979 г. в Нью-Йорке Дж. Сорос основал свой первый фонд – Open Society Fund — фонд «Открытое общество», а свой первый восточноевропейский фонд — в Венгрии в 1984 г. Сейчас у него сеть таких фондов, они размещаются в 31 стране по всему миру — от Центральной и Восточной Европы, в бывшем Советском Союзе, в Южной Африке, на Гаити, в Гватемале, в Монголии — до США. Эти фонды призваны создавать и поддерживать инфраструктуры и институты открытого общества. Дж. Сорос является основателем также и других общественных образований – например, Центральноевропейского университета и Международного научного фонда. В 1994 г. фонды его сети затратили около 300 млн. дол., в 1995 г. – 350 млн. дол., а в 1996г. – 362 млн. дол., а в 1997 г. – уже 428 млн. дол. Ассигнования на деятельность этих фондов в 1998 г. должны были оставаться примерно на таком же уровне.

Дж. Сорос – автор многочисленных статей о политических и экономических переменах в странах Восточной Европы и бывшем Советском Союзе, кроме того, он автор книг «Алхимия финансов» (М.: ИНФРА-М, 1996, 1998), Opening the Soviet System, Underwriting Democracy , «Copoc o Coросе: обгоняя кривую роста» (М.: ИНФРА-М, 1997).

Дж. Сорос является почетным доктором наук в New School for Social Research, the University of Oxford, the Budapest University of Economics, Yale University. В 1995 г. он был удостоен самого почетного научного титула — Университет в Болонье присудил ему степень Laurea Honoris Causa — как признание его усилий по поддержанию открытых обществ по всему миру.

[41] Крайне необходимо, чтобы не все государства, обратившиеся в организацию, были в нее приняты, а те, кто не выполняет взятые на себя обязательства, были из нее исключены. Неразборчивость в приеме членов обесценила в остальном достойные образования, как Совет Европы и Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОВСЕ).

[42] «Обязательная триада» предложена Ричардом Хадсоном (Richard Hudson), директором Центра исследований вопросов войны и мира в Нью-Йорке.